Соколов на мгновение замер, взвешивая мои слова. Ситуация была критической, если не сказать и того хуже. А хуже я слов подобрать и не мог. Крах? Фиаско?

Он кивнул своим бойцам.

— Снимайте.

Началась суета. Бойцы, отбросив винтовки, принялись возиться с тяжелыми, проржавевшими оковами. Замки не поддавались.

— Болторез! — крикнул один из них.

Пока они работали, я подошел к пленнику. Первым делом пульс. Я приложил два пальца к его сонной артерии на шее. Кожа была ледяной, покрытой липким, холодным потом. Пульс был. Едва уловимый, нитевидный, аритмичный, но он был.

— Живой, — констатировал я, больше для себя, чем для остальных.

Раздался лязг металла. Первые оковы на запястье поддались. Затем вторые. Тело мужчины начало медленно оседать. Двое бойцов подхватили его под руки, не давая упасть, и осторожно уложили на земляной пол, подстелив под голову свернутый бронежилет.

Я опустился рядом на колени, не обращая внимания на сырость и грязь.

— Фонарь, — бросил я.

Кто-то тут же направил на пленника яркий луч.

Первичный осмотр. Обезвоживание крайней степени — кожа сухая, дряблая, глаза ввалились. Истощение. Множественные гематомы, ссадины. Признаки долгого пребывания в одном положении — застойные явления в конечностях.

Запястья и лодыжки представляли собой жуткое зрелище. В местах, где их сжимали оковы, кожа была стерта до мяса, окружена глубокими, багрово-синюшными отеками. Все тело покрывали множественные гематомы разной степени давности — следы методичных, но не смертельных побоев.

Я прислушался к его дыханию. Оно было поверхностным, частым и едва слышным. Грудная клетка вздымалась почти незаметно. Прощупав живот, я отметил, что он был впалым, мягким, безболезненным при пальпации. Ну, или, если учесть состояние пленника, он был без сознания и ничего не чувствовал.

— Дыхание поверхностное, — пробормотал я, прислушиваясь к его грудной клетке. — Гипотермия. Шок.

Осторожно приподняв веки, я оценил реакцию зрачков на свет. Они вяло сузились, но наличие аккомодации уже радовало.

Нужно было действовать.

— Вода есть у кого-нибудь?

Один из бойцов протянул мне флягу. Я открутил крышку, смочил палец и осторожно провел по его пересохшим, потрескавшимся губам. Он слабо инстинктивно облизнулся. Хороший знак.

— Еще… — прошептал он.

Я приподнял его голову и дал сделать маленький, осторожный глоток. Он закашлялся, но жадно припал к фляге.

— Хватит, — остановил я его. — Сразу много нельзя.

В этот момент по рации одного из бойцов раздался треск и голос: «Скорая на месте».

— Наверх его, — скомандовал я. — Быстро, но аккуратно.

Они соорудили из двух винтовок и куртки подобие носилок и понесли пострадавшего к выходу. Я шел следом, чувствуя на себе взгляды эльфов. На их лицах было написано то же, что и у меня — полное, абсолютное непонимание.

На заднем дворе уже ждали медики с каталкой. Я передал им пленника, коротко обрисовав его состояние: «Длительное лишение пищи и воды, истощение, гипотермия, шок. Внутривенно физраствор, глюкозу. В больнице — полное обследование».

Фельдшер слушал меня, кивая головой, после чего добавил:

— А вы медик? С чего такие выводы?

— Коронер Громов, — сказал я спокойно.

— А, — только и ответил фельдшер, перестав щелкать ручкой. — Тогда ясно. Что ж, спасибо за информацию, тогда мы покатили.

Когда сирена затихла вдали, я остался стоять посреди двора. Вокруг кипела работа: криминалисты снимали отпечатки, оперативники опрашивали перепуганную прислугу, бойцы спецназа прочесывали дом и прилегающую территорию.