И тот, кто сумеет искуснее запутать оппонента, расставив ложные маяки и скрыв реальные рифы, тот и пройдет дальше. Цинично? Безусловно. Эффективно для отсева слабых? Более чем.

Александр Борисович рядом со мной издал звук, похожий на сглатываемый комок. Он стянул запотевшие очки, протер их краем зеленой хирургической робы и водрузил обратно на нос, но руки его при этом предательски подрагивали.

— Это же уголовщина какая-то, Виктор Андреевич, — прошептал он, косясь на закрытую дверь, словно ожидая, что оттуда сейчас выскочит прокурор.

— Считайте это курсом повышения квалификации по криминалистике, — спокойно парировал я. — Мыслить как преступник тоже полезно, чтобы увидеть истину, которую злоумышленник мог попытаться спрятать. Я уверен, что вы сто процентов сталкивались со случаями, когда человека задушили руками, а затем сунули в петлю, надеясь все выдать за самоубийство.

Я подошел к столу вплотную, чувствуя холод, исходящий от нержавеющей стали.

— Предлагаю для начала взглянуть на то, с чем мы будем иметь дело, — сказал я, берясь за край плотного белого полотнища. — От состояния тела зависит то, какую легенду мы сможем на него «натянуть».

— Согласен, — отозвался Александр Борисович, делая шаг ближе, словно боялся, что покойник его укусит. — Давайте приступим.

Я резким, но аккуратным движением стянул простыню вниз, открывая тело. Ткань с легким шелестом упала на пол у ножного конца стола.

Перед нами лежал мужчина.

На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять, может, шестьдесят. Телосложение гиперстеническое: широкая грудная клетка, массивный живот, нависающий над ремнем брюк, короткая толстая шея. Типичный «клиент» кардиологического отделения. Кожные покровы были бледными, с землистым оттенком, но лицо и верхняя треть шеи имели выраженную синюшность свойственную цианозу.

Я склонился над телом, не касаясь его, просто сканируя взглядом.

— Что мы видим? — спросил я вслух, скорее для себя, чем для напарника. — Трупное окоченение хорошо выражено во всех группах мышц. Челюсть сведена, конечность сгибается с трудом.

Я аккуратно, кончиками пальцев в перчатке, нажал на предплечье. Мышцы были твердыми, как дерево.

— Окоченение уже, судя по всему, достигло максимума и находится в фазе разрешения, либо на пике, — прокомментировал я. — Трупные пятна…

Я аккуратно приподнял тело за плечо, чтобы осмотреть спину. Пятна были обильными, насыщенного фиолетового цвета, сливными. При надавливании пальцем пятно в поясничной области побледнело, но восстановило цвет крайне медленно, секунд через тридцать-сорок.

— Стадия имбибиции, — констатировал я, опуская тело обратно на стол. — Пятна фиксированы, при надавливании исчезают неохотно, цвет восстанавливают медленно. С момента смерти прошло не менее суток. Возможно, двадцать четыре — тридцать часов.

— Согласен, — кивнул Александр Борисович, тоже склонившись над трупом и близоруко щурясь. — Сутки, не меньше. Смотрите, глазные яблоки…

Он указал на лицо покойного. Глаза были полуоткрыты, роговица уже помутнела, подсохла, напоминая рыбью чешую. Пятна Лярше. Зрачки были умеренно расширены.

Я перевел взгляд на одежду. Труп был одет в простые, слегка поношенные домашние брюки серого цвета и растянутую майку-алкоголичку, которая сейчас была задрана, обнажая волосатый живот. На ногах — один носок. Второй отсутствовал.

— Следов борьбы нет, — заметил я. — Одежда не порвана, грязи нет. Ногти…

Я взял кисть покойного. Ногтевые ложа были синюшными. Под ногтями — чисто, если не считать обычной бытовой грязи. Никаких волокон чужой одежды или частичек кожи.

— Умер тихо, — предположил Крылов, вытирая пот со лба рукавом халата.