С Настасьей этот номер еще прошел, она была мягче, податливее. А вот с Виктором… Андрей Иванович чувствовал внутри странную смесь эмоций. С одной стороны он испытывал почти болезненное уважение к новой позиции сына. Виктор казался ему теперь настоящей скалой, о которую можно разбить лоб, но которую нельзя сдвинуть. Да, он стал ворчливым, циничным, неудобным, но он стал Личностью. С другой стороны… был бы жив прадед Андрея Ивановича, суровый генерал, прошедший войны, он бы, наверное, тут же преставился на тот свет от одних только заявлений правнука о свободе выбора. А сейчас, поди, в фамильном склепе вертится вокруг собственной оси, как турбина на электростанции.

Громов-старший вздохнул еще раз, тяжелее.

— Я бы и рад, Володь, — произнес он честно, глядя на друга. — Да только не буду я Витьку насильно сватать. Не те времена и не тот он человек.

Муравьев удивленно поднял бровь, но быстро сориентировался.

— Дык никто и не собирается насильно, Андрей! Мы же не в Средневековье, чтобы под венец под конвоем вести. Они давно знакомы, можно сказать с первых дней, как он сюда попал. Нам стоит только создать благоприятные условия. Посадить рядом за ужином, отправить прогуляться по парку, намекнуть невзначай… Слово за слово… сам знаешь, как оно бывает. Искра, интерес, а там и природа свое возьмет.

Громов покачал головой, стряхивая пепел с сигары.

— Он взрослый человек, Володь, и очень самостоятельный. Пусть сам решает, с кем ему жить и на ком жениться. Со своей стороны, я тебе могу сказать, положа руку на сердце: я был бы только за. Ангелина — прекрасная партия, лучшей и желать нельзя. Но пойми меня правильно. Мы не так давно с ним возобновили общение, едва наладили хоть какие-то мосты после двенадцати лет молчания. Я сейчас хожу по тонкому льду. Я не хочу его терять снова, насаждая собственные идеи и планы. Он и без того строптивый сейчас, на каждое мое предложение находит сто логичных аргументов, почему надо сделать иначе. А если я начну лезть в его постель и сердце… боюсь, он просто развернется и уйдет окончательно и бесповоротно. И на этот раз инициатором будет он. И на кого тогда род останется?

Владимир Николаевич понимающе покивал головой. Он был умным человеком и хорошим стратегом, поэтому умел отступать, когда видел стену.

— Я понимаю, Андрей. Все понимаю, — он облокотился на балюстраду, затянувшись сигарой и глядя на темные силуэты кипарисов в саду. — Сложные нынче пошли времена, да? — усмехнулся он грустно. — Молодежь совсем распоясалась. Того и гляди, скоро аристократия вообще исчезнет в привычном смысле этого слова. Будут жениться по любви на простолюдинках, жить в квартирах-студиях и работать менеджерами.

Андрей Иванович горько усмехнулся, глядя на тлеющий уголек сигары.

— Знаешь, Володь, я последнее время все чаще думаю, что наше время уже прошло. Мы — последние из могикан. Посмотри вокруг. Посмотри, что осталось от того лоска и блеска, который был у наших прадедов. Кодексы чести, когда слово дворянина стоило дороже золота… Пышные балы, где решались судьбы стран… Рыцарские турниры, пусть и в виде дуэлей… Где это все?

Он обвел рукой пространство, словно пытаясь поймать в кулак уходящую эпоху.

— Вот я и думаю, глядя на наших детей, на этот новый мир с его гаджетами, скоростями и цинизмом… а осталась ли вообще аристократия в том привычном смысле, который мы с тобой знаем?

* * *

Оставшаяся часть вечера потекла по руслу размеренной светской реки, где вместо воды плескалось дорогое шампанское, а берега были усеяны бархатом.

Мы с Корнеем, оставив дам наслаждаться десертами и легкими беседами в кругу благовоспитанных матрон, оккупировали ломберный столик в курительной комнате.