Я остановился чуть в стороне, прислонившись к стволу платана, наблюдая за происходящим.

Невольно накатила волна ностальгии.

Черт возьми, как же это было похоже на мои студенческие годы! Институт. Сессия. Утро перед экзаменом по «фарме» или «патану». Мы точно так же стояли у крыльца корпуса, курили одну за одной, тряслись от страха и нервно шутили, пытаясь скрыть мандраж.

«Сдал?» — «Нет, завалил». — «А что спрашивал?» — «Да зверь, валит на мелочах!»

Это ощущение единения перед лицом общей угрозы (в виде экзаменатора) было универсальным для всех миров и времен. Разница была лишь в том, что тогда мы были зелеными студентами, а сейчас здесь стояли взрослые люди, профессионалы, многие из которых видели смерть во всех ее проявлениях чаще, чем собственных детей.

Я скользил взглядом по лицам, но не находил знакомых. Феодосия была моим миром, а за ее пределами я, по сути, никого не знал в профессиональной среде.

На часах было одиннадцать сорок пять. Внезапно мое одиночество было нарушено.

— А вы, наверное, коронер Громов? — раздался женский голос слева от меня.

Я оторвал взгляд от экрана телефона, где проверял почту, и повернул голову.

Передо мной стояла троица, которая выглядела так, словно сошла с картины «Заседание уездного дворянства».

Говорившая была молодой женщиной лет тридцати-тридцати пяти. Русые волосы, уложенные в идеальную, волосок к волоску, прическу. Черты лица правильные, даже красивые, но в них сквозило что-то стервозное. Тонкие губы были поджаты в легкой, оценивающей усмешке, а глаза цвета стали смотрели цепко и холодно. Она была одета в дорогое пальто и кожаные перчатки.

Рядом с ней стоял мужчина — высокий, худощавый, с напомаженными и подкрученными кверху усами, которые делали его похожим на персонажа водевиля или офицера белой гвардии из моего мира. На нем был клетчатый пиджак, шейный платок вместо галстука и лаковые туфли.

Третьей была женщина постарше. Сорок, может немного больше. Полноватая, с добрым, но бесконечно усталым лицом и глубокими тенями под глазами. Она держалась чуть позади, словно ей было неловко находиться в компании этих двоих.

— Верно, — ответил я спокойно, убирая телефон во внутренний карман. — С кем имею честь?

Женщина сделала шаг вперед и протянула мне руку. Жест был не деловым, а светским — ладонью вниз, словно ожидая поцелуя или помощи при выходе из кареты.

— Виктория Степанова. Коронер города Керчь, — представилась она. В ее голосе звучали нотки превосходства.

Я, решив подыграть этикету, мягко взял ее пальцы в перчатке, но не поцеловал, а просто обозначил наклон головы.

— Очень приятно, — произнес я дежурную фразу.

— А это барон Дмитрий Дубов, коронер Джанкоя, — она кивнула на усатого щеголя.

Дубов щелкнул каблуками и картинно приподнял шляпу, которую держал в руках.

— Честь имею, граф, — его голос был глубоким, с приятной баритональной хрипотцой.

— И Мария Елизарова, — закончила представление Виктория, махнув рукой в сторону усталой женщины. — Она из Бахчисарая.

Мария просто кивнула мне, слабо улыбнувшись.

— Рад знакомству, коллеги, — я обвел их взглядом. — Но позвольте поинтересоваться каким чудом вы меня узнали среди всей собравшийся толпы?

Барон Дубов рассмеялся, и смех его был коротким и отрывистым, как лай. Он достал серебряный портсигар, щелкнул крышкой.

— Ха! Граф, вы скромничаете. Ваше лицо по всему Крыму знают. Особенно после того случая с исчезновением тела из морга. Такие вести разносятся быстрее чумы.

Он говорил это с такой интонацией, словно обсуждал пикантную сплетню о неверной жене губернатора.