— Князь, да уважь ты уже этих двух глазопялок*. Не отстанут ведь, — усмехался дед. — Они всю дорогу от Красного только о твоей летающей лодке и судачили.

* Глазопялка — любопытный (устар.)

— Так баня же остынет, — пытался я образумить братьев. — Девки на стол накрыли. Водка киснет.

— Да не убежит никуда твоя баня, — заявил Павел Исаакович. — А остынет, так заново натопят. Если дрова нужны, только скажи, мы с братом лично их наколем. Петька, скажи.

— Не упрямься, Саша, — важно кивнул Пётр Исаакович. — Показывай свой аппарат.

Сколько я не отнекивался, но всё равно братья уломали вернуться к сараю, в который мои ветераны уже успели затолкать Катран.

Дядья у меня словно дети малые. Всё-то им интересно и всё нужно обязательно потрогать. Облазали весь самолёт, как обезьяны. Разве что на зуб его не попробовали. Ладно, Петру всего тридцать два, ему простительно, но Павлу Исааковичу-то уже пятый десяток идёт, а любопытный, как ребёнок. Кстати, он же первый и попросил показать землю с высоты птичьего полёта.

— Ну, началось в колхозе утро, — тяжело вздохнул я. — Так и думал, что этим дело кончится.

— Нет, если летать сложно или ты устал, то так и скажи, — поднял руки дядя Паша в характерном жесте. — Мы же не настаиваем. Правда, Петька?

— Конечно, не настаиваем, — согласился дядя Пётя. — Сейчас в баньке попаримся, поедим, да снова попросим. Кстати, а что такое колхоз?

— Коллективное хозяйство сокращённо. Я порой в шутку свои владения так называю, — пояснил я. — Что встали? Толкайте самолёт к воротам. Всё равно ведь не отстанете.

Стоит заметить, что для перемещения самолёта внутри сарая специально сделана роликовая дорожка из чураков, которые остаются после лущения шпона, и его спокойно толкают два взрослых человека. Летом Катран поставим на воду и со всеми манёврами я сам справлюсь. Ну а пока самолёт на лыжах по сараю до ворот приходится передвигать его таким образом.

— Саша, а что число «тридцать» означает? — ткнул в проекцию панели приборов, примостившийся по правую руку от меня Павел Исаакович.

— Тридцать узлов. Это скорость самолёта, — объяснил я значение числа и потянул на себя штурвал. — Я ещё не пробовал, но думаю до шестидесяти пяти узлов разогнаться можно.

— А другие цифры, которые сейчас тоже прибавляются, я так понимаю, высота в футах? — сообразил дядя. — И как высоко можно взлететь?

— Можно и на десять тысяч футов забраться, а зачем? Там, как в горах, воздух разрежён, и дышать будет тяжело, — накренил я на правый борт самолёт, чтобы родственникам было удобнее смотреть на проплывающую внизу землю. — Слетаем посмотреть, как дедово Петровское с высоты выглядит?

— А это долго?– подал с заднего сиденья голос Пётр Исаакович. — Засветло вернёмся?

— От Велье до Петровского по прямой всего двадцать пять вёрст. Так что через полчаса обратно уже вернёмся, — успокоил я дядю и начал набирать высоту.

— Саша, а трудно научиться управлять твоей лодкой? — глядя на землю через фонарь кабины, спросил Павел Исаакович. — И ещё не скромный вопрос — во сколько ты её оценишь?

— Часиков пятьдесят со мной полетаешь, то, скорее всего, управление освоишь. Только нужно дублирующую систему управления сделать, чтобы можно было ошибки пилотирования вовремя исправить, — начал размышлять я. — А про цену Катрана я тебе не скажу. Не потому что секрет, а оттого что не считал, сколько материала на неё ушло. Опять же не знаю, в какую сумму труд своих мебельщиков оценить — они ведь мне самолёт собирали не ради денег, а как знак уважения, ну и из любопытства, понятное дело.