|
Бенвенуто поклонился коннетаблю, грубоватая искренность которого пришлась ему по душе. Под влиянием того же лихорадочного волнения, под гнетом той же неотвязной мысли он отправился к жившему поблизости, у ворот Святого Антония, канцлеру Пуайе. Канцлер Пуайе являлся как внешне, так и внутренне полной противоположностью вечно угрюмому, словно аршин проглотившему коннетаблю де Монморанси. Пуайе был учтив, остроумен, коварен и весь утопал в горностае; среди мехов виднелась лишь седеющая голова с огромной лысиной, умные, живые глаза, тонкие губы и бледные руки. В нем было, пожалуй, не меньше душевного благородства, чем в коннетабле, но гораздо меньше прямоты. Здесь Бенвенуто также пришлось прождать около получаса. Но он уже привык к ожиданию: его просто нельзя было узнать. - Ваша светлость, - сказал Челлини, когда его пригласили войти, - я пришел, чтобы напомнить вам об одном обещании короля. Его величество дал мне это обещание в вашем присутствии и просил вас быть не только свидетелем, но и поручителем... - Я понимаю вас, мессер Бенвенуто, - прервал его Пуайе, - и, если вам угодно, я готов при первом же случае напомнить об этом его величеству. Должен, однако, вас предупредить, что, с точки зрения закона, у вас нет ни малейшего права чего-либо требовать. Король дал это обещание устно, полагаясь на вашу скромность, но оно не имеет никакой силы перед судом и законом. Итак, если Франциск Первый удовлетворит вашу просьбу, то исключительно по свойственному ему благородству и великодушию. - Точно так же думаю и я, ваша светлость, - ответил Бенвенуто. - И прошу вас только об одном: выполнить при случае возложенное на вас королем поручение, предоставив остальное великодушию его величества. - Отлично! - сказал Пуайе. - В таком случае можете вполне на меня положиться, дорогой господин Челлини. Бенвенуто ушел от Пуайе несколько успокоенный, но он все еще дрожал от нетерпения, гнева, обиды, которые так долго подавлял, а мысли его бежали беспорядочно, своим чередом. Для него не существовало в эту минуту ни пространства, ни времени; широко шагая по улице, Бенвенуто, как в горячечном сне, видел светлый образ Стефаны, жилище дель Моро, крепость Святого Ангела и Коломбу в саду Малого Нельского замка. Вместе с тем он ощущал прилив какой-то сверхъестественной силы, и ему казалось, что он парит высоко над землей. В таком состоянии он вернулся в Большой Нельский замок. Все подмастерья, послушные его приказу, были на местах и ожидали дальнейших распоряжений. - А ну-ка, сыны мои, живо! Начинаем отливку Юпитера! - крикнул он еще с порога и бросился в мастерскую. - Добрый день, маэстро Челлини, - сказал Жак Обри, который вошел за ним следом, весело напевая. - Неужели вы и впрямь не видели и не слышали меня? Вот уже добрых минут пять, как я бегу за вами и кричу во всю глотку, запыхался даже. Что у вас тут стряслось? Все такие унылые, словно судьи при вынесении приговора. - В литейную! Живо, живо! - продолжал Бенвенуто, едва обратив внимание на Жака. - Все зависит от качества отливки. Да поможет нам милосердный бог! Ах, друзья мои! - продолжал он отрывисто, обращаясь то к подмастерьям, то к Жаку Обри. - Ах, Жак! Если бы ты знал, что тут без меня случилось! Они ловко воспользовались моим отсутствием! - Да что с вами, маэстро? - спросил Жак Обри, не на шутку встревоженный необычайным возбуждением Челлини и угнетенным видом подмастерьев. - Прежде всего, ребятки, тащите сюда побольше еловых дров, да самых что ни на есть сухих - знаете, тех, что я заготовил полгода назад... А случилось то, любезный Жак, что мой лучший ученик Асканио, без которого я как без рук, сидит в Шатле. |
