|
- А если отливка Юпитера не удастся? - спросил Жак. - Ну, этого быть не может! - ответил Асканио. - Но, говорят, такие вещи случались даже с самыми искусными французскими литейщиками. - Ваши искусные французские литейщики по сравнению с Бенвенуто жалкие ученики. - Сколько времени займет отливка? - Три дня. - А сколько понадобится времени, чтобы доставить статую на место? - Тоже три дня. - Значит, целая неделя! А если за это время герцогиня принудит Коломбу выйти за графа д'Орбека? - Госпожа д'Этамп не имеет никакого права распоряжаться судьбой Коломбы. Да и Коломба никогда не согласится. - Допустим. Но зато Коломба обязана повиноваться прево как его дочь, а прево в качестве подданного обязан повиноваться королю. Король прикажет прево, а прево - Коломбо. Асканио страшно побледнел. - Представь себе, что Бенвенуто удастся освободить тебя только через неделю, а за это время Коломбу выдадут за другого. К чему тебе тогда свобода? Асканио провел рукой по лбу, чтобы вытереть холодный пот, выступивший при этих словах Жака Обри, а другой рукой полез было в карман за письмом. Жак был почти убежден, что Асканио сдался, но тот упрямо тряхнул головой, как бы отгоняя прочь сомнения. - Нет! - решительно воскликнул он. - Только Бенвенуто отдам я это письмо... Поговорим лучше о другом. Он произнес эти слова тоном, ясно показывающим, что настаивать бесполезно - по крайней мере, сейчас. - Ну, о другом успеем поговорить и завтра, - сказал Обри, видимо принявший какое-то важное решение. - Я, видишь ли, опасаюсь, что нам придется-таки пробыть здесь некоторое время. К тому же я устал от дневных волнений и ночной работы и не прочь немного отдохнуть. Оставайся, а я пойду к себе. Когда захочешь меня видеть, позови. Только отверстие снова прикрой циновкой, чтобы кто-нибудь не обнаружил лазейку. Итак, спокойной ночи! Утро вечера мудренее, и завтра, надеюсь, ты будешь благоразумнее, чем сегодня. С этими словами Жак, не желавший больше ничего слушать, ползком спустился в подземный ход и на четвереньках вернулся к себе в камеру. Асканио последовал совету друга: едва Жак исчез, он притащил в угол циновку и закрыл дыру, уничтожив всякие следы хода между камерами. Потом он снял и бросил на один из стульев камзол, растянулся на койке и вскоре уснул: физическая усталость пересилила душевные муки. Жак Обри, хотя он и не меньше Асканио нуждался в отдыхе, сел на скамейку и принялся размышлять. Как известно читателю, это отнюдь не входило в его привычки, а потому сразу было видно, что Жак решает важный вопрос. Школяр пребывал в задумчивости минут пятнадцать - двадцать, потом медленно встал, направился к лазейке неторопливым, уверенным шагом человека, покончившего со всеми сомнениями, снова нырнул в нее, добрался до противоположного конца и, приподняв головой циновку, с радостью убедился, что Асканио даже не проснулся - так бесшумно и осторожно был выполнен этот маневр. Только этого и надо было Жаку Обри. С еще большими предосторожностями он вылез из лазейки, затаив дыхание подкрался к стулу, на котором висел камзол, и, не отрывая взора от спящего, вытащил из кармана драгоценное письмо - предмет вожделений Челлини. Потом он вынул письмо из конверта и подменил его записочкой Жервезы, сложенной так же, как послание герцогини, подумав, что если Асканио не будет перечитывать Письмо, то и не заметит подмены. |
