Никогда не думал, что такое может произойти, но меня даже начало подташнивать от мощности её силы. Хозяйка медной горы, подумалось мне. Сколько у неё процент сечения? Двадцать? Тридцать?

— Пошёл вон, — скомандовала она Коскинену, едва взглянув на него. — А с тобой, Эльдар, мы поговорим.

Прозвучало это весьма агрессивно, и Коскинен испарился, как и сопровождающий. Потом строго посмотрела на меня.

Только тогда я понял, что с такой интонацией произносят имя человека, про которого знают если не все, то очень многое. Она посмотрела на меня.

— Чего остолбился?

— Ваше высокоблагородие…

— Елизавета меня зовут.

— Елизавета Николаевна, прошу прощения.

— Ну вот. Можно и без отчества. Оно все равно меняется каждый десяток лет. Ладно, сперва — уладим все формальности с доставкою, — сказала она, присев рядом с ящиком. — Так, как он разбирается?

Я потянулся помочь, но никакой помощи не потребовалось: внешняя упаковка лопнула, и фанерный ящик с треском раскрылся на ковре в развертку, как картонный кубик.

Внутри была сложенная в четыре раза и переложенная надувными пакетами фигура, похожая на безголовый манекен — две суставчатые ноги, две руки, сложенные у груди. А затем она резко поднялась и замахнулась рукой на меня.

Графиня поднялась и усмехнулась, проследив за моей реакцией: я не вздрогнул, не пригнулся и не отпрянул, остался стоять на месте.

— Весь в папашу, я погляжу. Не из пугливых. Отрадно сие. Осталось понять… а, впрочем, ладно. Из формальностей — курьеров вашего роду сперва следует по традиции напоить и умастить.

Значит, она знает отца. Значит, она либо из «наших», либо из кого-то покруче. Я вслушивался в еë голос и интонации и не мог понять — то ли жизнь в глуши сделала еë такой странной, то ли она просто была другой. Чуждой этому миру и времени, как и я.

Голем опустил руку, покрутил кистями рук и отошел в сторону — почти беззвучно, без каких-либо признаков двигателей. Она шагнула в проем кухни, и тут же в еë руках оказались графин со стаканом.

— Напиток называется «квас», поныне уже почти позабытый, — произнесла она.

«Поныне», "Отрадно сие'… После подобных фраз на языке окончательно закрутился вопрос, который по этикету никак не стоило произносить. Вместо этого я молча налил полный стакан квасу, залпом выпил — после жирного и плохо запитого пирожка на вокзале хотелось изрядно.

Но мой вопрос услышали и без этого.

— Ох, сколько мне лет, хочешь спросить? Нет, Эльдарушка, на этот вопрос я отвечать не буду. Опостылел мне этот вопрос уже давно, прямо скажу. Но смотрю я на тебя и думаю — уж не старше ли ты меня? Давай лучше свои бумаги.

Возник и другой вопрос — сколько у неë процент сечения? Сорок? Пятьдесят? Или девяносто? Я достал из сумки бумаги, она едва взглянула на листок, и в нужном месте тут же расцвел витиеватый вензель.

— Ну, и чего мы дальше с тобой делать будем? Реликт ты, или дитя пророчеств, или спящий Центра?

Я вздрогнул.