Однако для Рино во всей этой ситуации таился грандиозный подвох: кочевники даже не думали защищать его. Их цель была проста: спасти собственные шкуры, они укрылись дальше по коридору и в сторону заключенного не смотрели.

А он остался один, без защиты, без укрытия – энергетическая решетка выстрелы не останавливала. Рино был жив лишь потому, что «Эдоксы» не обращали на него внимания. Но вынужденная беспомощность бесила его, он пытался придумать, что вообще можно сделать в такой ситуации – и не мог.

Дальше стало только хуже. Когда кочевники были загнаны в дальнюю часть коридора и временно нейтрализованы, энергетическая решетка, сдерживавшая Рино, исчезла. Выбежать на свободу он не успел: в его камеру тут же скользнуло несколько роботов, похожих на гигантских металлических насекомых. О намерениях «Эдоксов» гадать не приходилось: на пилота сразу наставили несколько пушек, и он был вынужден замереть с поднятыми руками.

Казалось, что роботы за всем и стоят, началось то самое восстание машин, которое в древности было популярной темой страшилок. Но Рино прекрасно знал, что это не так, просто у оператора «Эдоксов» не было нужды рисковать собой, достаточно задать программу – и дожидаться ее выполнения.

И вот теперь программа определенно подошла к финальному этапу. Кочевники не были ни убиты, ни схвачены, но это и не требовалось, роботам достаточно было сдерживать их. Следовательно, целью были не Барретты, они оказались лишь помехой. Рино убедился в этом, когда со стороны коридора наконец появился живой человек.

Это была Фиона Тамминен – хотя Рино узнал ее не сразу. Пожалуй, по боевой форме больше, чем по внешности, потому что внешность слишком сильно изменилась. Женщина, медленно ковылявшая к камере, напоминала прабабку той, кого знал Рино. За недолгое время, что прошло с их последнего разговора, Фиона сильно похудела – до опасного предела, того, при котором кожа туго обтягивает кости. Волосы заметно поредели, на голове зияли кровавые раны на тех местах, откуда Фиона нервно вырывала целые пряди. А в том, что она сотворила это сама, и сомневаться не приходилось: она проделала такое прямо тут, на пороге камеры, и небрежно отбросила слипшуюся прядь в сторону.

Взгляд у Фионы был воспаленный и совершенно шальной. Она никогда не отличалась хладнокровием, которое не помешало бы офицеру ее уровня. Но теперь она дошла до состояния, которое и для гражданских было редкостью. Веко возле левого глаза странно обвисло, глаз двигался плохо, да и вся левая половина лица смотрелась застывшей. Зато правая половина, словно чтобы поиздеваться, постоянно корчила рожи, и этот контраст во внешности одного и того же человека смотрелся почти демоническим.

Рино не знал, как на такое реагировать, как это вообще понимать. Он был пилотом, он не боялся лететь туда, где горизонта не было и быть не могло, он готов был столкнуться с аномалией – но в космосе! Он не должен был разбираться с психами… особенно теми, кто вполне тянул на определение «чудовище».

Поэтому, когда Фиона вошла в его камеру, он не стал продумывать какую-то сложную стратегию общения с ней, он прямо спросил:

– Что происходит?

– Я п-пришла т-тебя… уби-ить… – ответила она и улыбнулась – половиной прежней улыбки.