Однако Отто на нее не набросился и детей своих не призвал, он лишь расхохотался.

– Ну надо же… Женщины! Да прекрати ты трястись, мне плевать на твои бабьи секреты, кочевников они не касаются. Хотя испугалась ты не напрасно: адмирал Согард вряд ли отнесется к ситуации с таким же пониманием. Она станет твоей проблемой номер один. Имя проблемы номер два ты тоже знаешь – Мира Волкатия, она явно влюблена в этого психа и сделает ради него что угодно. Дура, какая же дура… Не важно. Моя семья защитит тебя от них обеих, да и нам пригодится свой человек в медицинском отсеке. Ну а теперь, когда с этим мы разобрались, – вперед, нарушай врачебную тайну! Я должен знать о состоянии Гюрзы все.

* * *

Все вокруг полутемное, мутное, мерцает. Медное как будто… Рыжая медь. Наверно, это из-за света, или мне просто мерещится, глаза болят, я чувствую странный жар. Если моргнуть, он исчезает, да и мир проясняется. Но потом снова становится паршиво.

– Только не кричи!

Это шепчет моя мать. Она наклоняется ко мне, я почему-то смотрю на нее снизу вверх. Это кажется неправильным, я ни на кого так не смотрю, уже давно… Но при этом я знаю, что смотрю так на нее всегда. Понять, что к чему, пока не получается. Медь вокруг нас как будто плавится, растекается, поглощает все вокруг, и откуда-то из этого жара вырывается черный дым.

– Не кричи!

Она рукой зажимает мне рот, сильно, больно – и напрасно. Я не собирался кричать, у меня пока нет голоса. Не помню, почему. Кажется, это связано с отцом, он был с нами, теперь его нет. Рука матери сильно дрожит, ее кожа покрыта чем-то густым, черно-красным… По-моему, это тоже связано с отцом, но мысли отказываются выстраиваться единой цепью. Они меня спасают…

– Не кричи, не кричи…

Не думаю, что она повторяет это мне. Просто мне можно бояться, а ей нельзя, вот она и утешает себя. Но я это запомню… Она произносит каждое слово так, что я чувствую: должен запомнить, на всю жизнь.

Коридор вокруг нас меняется. Я не осознаю, как мы двигаемся, мы как будто застыли все там же, в горячей нише, а мир расползается сам по себе, он каждую секунду новый, другой. Все трясется, потому что мы падаем. Я думаю о том, что это невозможно. Чтобы упасть, нужно что-то большое. Сила притяжения, но нас нечему притягивать, а все равно движение есть. Не знаю, вверх или вниз. Не знаю, на что надеется мама.

– Не кричи!

Она думала, что мы спасемся. Что если двигаться, все будет хорошо, потому что судьба любит тех, кто не сдался. Но судьба на самом деле не любит никого, только свой собственный смех. В следующей картинке мы уже не одни. Люди, силуэты на фоне медного сияния, сильные руки… Пахнет металлом. Я раньше не думал о том, что у металла есть запах.

Меня оставляют на месте, маму куда-то волокут. Я не знаю, что происходит, и одновременно знаю. Как будто есть два меня: один рвется к ней, другой, совсем другой, наблюдает со стороны. Тот, что рвется, маленький зверь, который кусает удерживающие его руки. Тот, что смотрит, думает о том, что, если бы она не сопротивлялась, ее бы пощадили, как других женщин. Но он не упрекает ее, не держит обиды. Он знает, что она не могла не сопротивляться, она вряд ли даже обдумывала что-то, поступила так, как требовала ее природа… Одного из тех, кто считал, что победил ее, она убила, другого покалечила.