Лиутпранд на колоде сидел, похожий на большого, толстого, унылого филина. Мне его жалко стало. Я к нему подошел. Лиутпранд поднял голову. Рад он был тому, что хоть кто-то на него внимание обратил. Сказал мне дружески:

    -  Ну а тебя, желудь, как зовут?

    Я сказал:

    -  Атаульф. - И добавил: - Я любимец дедушкин.

    -  Ишь ты! - сказал Лиутпранд и в бороде поскреб. - Ты любимец? А я думал, Агигульф - любимец Рагнариса.

    -  Агигульф - любимец богов, - сказал я.

    На самом деле я обиделся на Лиутпранда. Гизульфа он помнил, а меня забыл. Даже имя мое позабыл.

    Про это я ему, понятное дело, говорить не стал, а спросил, почему он назвал меня «желудь». Лиутпранд охотно объяснил, что жизнь так устроена: сперва ты желудь, потом дубок, после дуб, а там, глядишь, и пень… И хмыкнул.

    Мне эта шутка не понравилась, потому что какой из дедушки Рагнариса пень? Я сказал Лиутпранду:

    -  Сам ты пень.

    И отошел.

    Лиутпранд мне вслед поглядел с недоумением.

    Когда Лиутпранд на колоде сидел, возле него все Галесвинта вилась. Дюжина дюжин дел у нее сразу сыскались подле колоды. Потом гляжу - подсела. Лиутпранд ей что-то рассказывал, руками размахивая и бородищей тряся. Галесвинта слушала, перед собой глядела. Нет-нет на телегу дедушкину взглянет. Беспокойно ей было.

    Я вспомнил, что Хродомер про лангобардов говорил. Хродомер говорил, что хамы они все. Хоть он, Хродомер, кроме нашего Лиутпранда других лангобардов не встречал, но доподлинно про них знает. Беседовал с людьми, что в края лангобардские нечаянно забредали.

    Видать, прав Хродомер. Недаром столько лет прожил.

    К деду подошел. Дедушка лежал и в полог, над головой у него натянутый, строго глядел. Дядя Агигульф возле телеги факел пристроил, чтобы светло было деду. Не знаю, заметил ли меня дедушка Рагнарис, потому что на меня он не смотрел.

    И вдруг дед отчетливо выговорил:

    -  Больно мне.

    Я испугался и отошел.

    Уже стемнело. Звезд на небе не было - затянуло небо, хотя весь день было ясно. Только к вечеру облака появились. По краю неба гуляли зарницы. Луна то появлялась, то исчезала, а потом и вовсе за облаками пропала.

    У меня очень болела голова и дышать было трудно. Я думаю, это оттого, что я испугался.

    У дома, в темноте почти не видные, отец мой стоял с дядьями. Тарасмунд говорил, что гроза, видимо, надвигается. Куда деда нести - на сеновал или к Ульфу в дом?

    Ульф говорил, что лучше к нему в дом, потому что на сеновале пыльно и душно. И в дом свой ушел подготовить там все для деда на тот случай, если действительно дождь пойдет.

    Я удивился, потому что они мирно между собою говорили. Будто и не кричал дядя Ульф на больного деда и не бил дядю Агигульфа локтем, когда тот отогнать его пытался.

    Спать мне не хотелось. Гизульф тоже понурый по двору бродил.

    Гизульф вдруг сказал мне, на зарницы глядя:

    -  Вандалам, небось, тревожно. Мы-то хоть все вместе, а их только двое. Да и кузница на отшибе.

    Я ответил ему:

    -  Вандалы, что с них взять. Они все, небось, такие.

    Но и мне тревожно было.

    Потом я спросил Гизульфа о Лиутпранде - он где? Гизульф сказал, что не знает. Галесвинту встретил, она сказала, что Лиутпранд пошел куда-то.