|
Мешала чертова дырка в бедре. Красавчик и сидетьто мог только потихоньку! Ну и как, спрашивается, ему с этой кочергой вместо ноги быстро, ловко, а, главное, незаметно пробраться в дом к паше, как? Последнюю фразу Генри незаметно для себя произнес вслух, так сильно был раздосадован. Обычно болтать всякое он себе не позволял, потому что знал – в его бизнесе небрежно оброненное слово обычно ведет прямиком на кладбище. Но кого здесь было опасаться? Стены в пансионе толстые, мадам Кастанидис громыхает ведрами гдето внизу, доктор Потихоньку уже минут десять назад как ушел, а Креветка поанглийски все одно ни бумбум. – Незаметно зачем ходить? Незаметно плохо! Заметно хорошо! Три дня завтра можно заметно! Три дня завтра большой день доктор Альпер! Сынок его будет делать половка с дочка Тевфикпаша... Можно всякий знакомый человек туктук! Здравствуй, уважаемый Тевфикпаша и Альпербей! Половкахорошо! Держи подарок! – Помолвка, – машинально поправил Красавчик, хотя оговорка Креветки ему понравилась, поскольку внезапно вскрыла истинную суть брака. – Чееерт! Аболиционисты твою бабушку дери, Креветка! А я думал, ты ни бумбум, а ты вовсю шпаришь! – Не бумбум, не бумбум! – радостно затряс бороденкой карлик и тут же извлек изза пазухи потрепанный разговорник. По состоянию обложки можно было предположить, что с разговорником пробовали не только разговаривать. – Тьфу! Ты на нем хамсу жрешь, что ли? Ладно... Помолвка, говоришь через три дня? Ну что, сходим, значит, на помолвку. Потихоньку. И это. Палку какую купи мне, что ли... Глава четвертая. О различных способах проникновения в чужую культурную среду Турция. Константинополь. 30 декабря 1919 года Генри Джи Баркер чувствовал себя не в своей тарелке. Ему мешала трость, но еще больше – феска, которую, послушавшись уговоров Креветки, он на себя нацепил. «Американский мистер – фес очень красиво. Чок гюзель. Как настоящий турецкий бей эфенди», – карлик благоговейно складывал ручки на груди, а Красавчик, наморщив нос, разглядывал свое отражение в зеркале, таком древнем, что наверняка им пользовался еще Насреддин Ходжа. Зеркало и феску припер Креветка. Похудевший, осунувшийся, да еще с похожей на перевернутый стакан для виски алой шапочкой на макушке, Генри Джи Баркер казался себе полным идиотом. Но обижать Креветку не хотел и поэтому... И поэтому Красавчик нарядился в феску, а также привезенный из Чикаго шикарный костюмтройку, повязал на шею шелковый платок в сизый «турецкий огурец» и направился туда, где на самодельной карте стояла жирная галочка. Креветку Красавчик оставил ждать в наемном фаэтоне за две улицы от генеральского дома, строгонастрого наказав с места не двигаться, шума не поднимать и быть ко всему готовым. *** – О, ты здесь, дорогой? Как твоя нога? Рад, что нашел время поздравить. Добро пожаловать! Для меня это – честь. А что для меня честь, для моего сердечного друга Тевфика – тоже радость. Баркер раскрыл доктору объятья, чертыхаясь про себя. Онто надеялся сохранить инкогнито, поскольку народу собралось больше трех сотен, в дом пускали всех без разбору, достаточно было продемонстрировать халдеям, дежурящим у входа, придурковатую улыбку, а также празднично упакованную коробку шоколада или букет. Но, увы, трудно оставаться незамеченным, когда ты здесь выше всех едва ли не на голову, на тебе костюмтройка, шейный платок «в огурец» и передвигаешься ты елееле, как двуногая черепаха в красной шапочке. – Позволь представить тебе моих чудесных детей, дорогой! – Потихоньку никак не показал своего недоумения при виде нежданного гостя, а может, и не было недоумения вовсе – кто их разберет, этих турков, с их сахарным гостеприимством. Приобняв Баркера за плечи, доктор потащил его в середину залитой светом залы. – Ты только не спеши, дорогой. |
