«Царь и бог» отдельно взятого Тулуповского района и в самом деле не понял фразу гостя. — Чего лучше?
— Стоя.
«Потому что я не имею привычки сидеть за столом с кем попало», — мысленно закончил фразу Швейцарец и представил, как бы передернулось лицо районного, услышь он подобный ответ.
— Восемь часов с мотоцикла не слезал.
— А-а… понял.
Дверь вновь издала посмертный визг. В освобожденный ею проход неторопливо вплыл широкий поднос. На подносе стояли хрустальный графин, два граненых стакана, тарелка с тонкими ломтиками ветчины и — Швейцарец с трудом сдержал искушение протереть глаза — голубенькая фарфоровая вазочка с букетом ромашек.
— Куда ставить, Веньямин Петрович? К вам на стол или на тот, что у окна?
— Давай сюда, Анют, — районный ё очередной раз переложил папку. — Прям сюда и ставь.
«Интересно, это Чеботарев специально так идиотски вырядил свою секретутку, — подумал Швейцарец. — Красная косынка, кожанка… ей бы еще кобуру от «маузера» на бок да отучить бедрами вихлять на каждом шагу — и будет не Анюта, а почти настоящая Анка-пулеметчица. Верная подруга партийного вождя… верная… десять минут назад, в приемной, она, уверен, была готова прямо на своей пишмашинке разложиться. «Ах-х, вы и в самом деле тот самый, о котором все столько говорят?»
Павлиниха. И голосок у нее подходящий — хотя, наверное, это ей тоже Чеботарев подсказал: что «хрипло» является синонимом «томно».
Тысячу раз был прав Старик, когда утверждал, что бабы делятся на два вида: умные стервы и глупые бляди! Впрочем, Старик всегда прав!
САШКА
В общем, нельзя сказать, что слазили мы в тот раз совсем уж неудачно. Два «калаша» и пулемет из колпака в состоянии, правда, не шибко идеальном, из-за чего и цена на них была назначена соответствующая, — но, положа патрон в патронник, бывало и хуже. Три дня туда, три дня обратно, да сам остров — всего неделя, а, помню, в позатом году мы как-то месяца полтора впустую проболтались. Искали заброшенный продсклад, не нашли, зато наткнулись на каких-то полоумных сектантов и с ними еще набегались — сначала от них, потом за ними, потому как не оставлять же недобитков. Как вспомню, до сих пор обидно — почти сотню патронов на них извели, а взяли два старых ружья, ржавый «наган», ну и чего-то по мелочи… сплошной убыток, короче говоря. Хорошо, ближе к осени удачное дельце подвернулось, Наум-Картошка дальнюю экспедицию затеял, а как бы мы зиму перетянули… не знаю. Здесь, на Западе, с этим просто — или за стенами отсиживаешься, или орхидеи удобряешь. А за стену, понятное дело, кого попало не пускают — если не звенит у тебя в заветном кошеле круглым да желтым. И никак иначе, отработкой тут шиш расплатишься — дерьмо выгребать за конуру с похлебкой и то… конкурс, в три-четыре рыла на миску.
В этом году, что ни говори, а дела повеселее идут. Пол-лета еще на подходе, а у нас, считай, две трети зимних уже набралось. Если и дальше в том же темпе отстреливаться будем, может, и ствол новый для меня раньше выйдет, чем думали, и даже отложить чего получится.
Такие вот у меня мысли бродили. В тот самый день, с утра. Кто ж мог сказать, что уже буквально через несколько часов жизнь так провернется, что за планы эти мои сплюснутой гильзы никто не даст! И-эх! Знал бы, как ветер дунет, — поправочку бы внес, а так…
Мы шли по базару — Айсману стукнуло вдруг в башку, что ему непременно нужна новая куртка. Причем непременно из бармаглота. Спору нет, на ощупь штука приятная — по себе знаю, был у меня как-то лоскут этой кожи в качестве тряпки для протирки, — но ведь за стенами ее разве что самоубийца наденет. |