Виктор, напротив, не спал до утра. Он надеялся, ждал, не оставлял Круля в покое. Напрасно. Никогда больше между ними не было близости. Было только обоюдное желание, которое, тем шальным мгновением подтвердил Андрей. Которое всячески пытался скрыть потом. Которое пронизывало их дружбу токами скрытого и страстного влечения.

В череде дел, оставленных на последние три дня жизни — Виктор задавался иногда вопросом: что бы сделал он, узнав что жить осталось три дня — выяснение отношений с Андреем было прерогативой номер один.

Я бы сказал ему, мучил себя фантазиями Осин: «Я не голубой. И никогда ни хотел, ни одного мужика. И сдохнуть желал бы на бабе. Или рядом с тобой. Я не виноват, я даже не могу понять, почему меня тянет к тебе. Но из песни слов не выкинешь. Факт на лицо и другое место. Трахни меня, пожалуйста, Андрюха. Хватит нам мучиться. Хоть напоследок позволим себе быть счастливыми».

Что бы ответил Круль, Виктор представлял плохо. Решение друга зависело от одного. Смелости признать очевидные, но стыдные истины. Сам Виктор перед лицом смерти бросил бы лицемерить, наплевал бы на чужие мнения и собственные предрассудки. Так же, наверняка. поступил бы и Круль у последней черты. Отчаяние, которое излучал друг, говорило об этом. Но в преддверии долгих лет, в невозможности утаить отношения, стать гомосексуалистами не решались оба.

«Во, блядская судьба, — клял себя сейчас Осин. — Перетрахать сотни баб и сохнуть по одному мужику».

Он спрятал пистолет под матрас и старался не вспоминать о нем. Оружие придает силу, когда человек готов применить его. В противном случае оружие становится обузой. Виктор сжимал в ладони холодную рукоять и чувствовал ненависть к грозной игрушке. И обреченность. Ружье, висящее на стене, к концу третьего действия должно выстрелить. Законы жанра не изменны. Закон, провозглашенный мстителем, несет ему, Виктору Осину, боль, страдание, унижение. И гибель?

На следующий день, вернувшись после массажа, открыв ключом, запертую собственноручно час назад дверь палаты, Виктор обнаружил пропажу. Пистолет исчез. Его не было под матрасом. Не было на полу, в тумбочке, в шкафу, среди вещей. Так же таинственно, как появился, пистолет исчез, испарился, истаял в суровых реалиях выдуманного мстителем сценария.

Осин рухнул на кровать, обхватил голову руками и закачался как старый еврей на молитве.

Дверь стремительно распахнулась, в комнату впорхнула Инночка — сменщица Любочки. Тоже в коротюсеньком халатике, тоже без трусов. Повторяя отработанный прием, распахнула окно и выставила на обозрение голую сраку.

— Иди сюда, — с ненавистью позвал Осин. Его тошнило от блядских замашек, выворачивало наизнанку от розовых задниц, стриженых лобков и надушенных половых складок.

— Давай…

Что у него осталось в жизни, кроме секса? Воспоминания? Страх? Неопределенность?

Он подмял под себя девчонку и поник, потерял кураж.

— Пошла вон, — буркнул лениво, закрывая глаза.

Инночка, придерживая полы порванного халатика упорхнула. За секс с пациентами она получала 15 % надбавки к жалованию, за грубое обращение — премию. Плохое настроение Осина ей компенсируют. Зачем же расстариваться?

Круглов

На привокзальной площади гудела жизнь. Таксисты зазывали пассажиров, сомнительной внешности дамы приглашали снять комнаты. Полыхая бравурным энтузиазмом, искаженный репродуктором голос требовал посетить достопримечательности древнего города.

Круглов с опаской огляделся. За четыре дня он немного отвык от Киева.

Ночь в поезде, мало отличается от ночи в собственной постели, потому эффект перемещения в пространстве настигает человека внезапно. Засыпаешь в одном городе, просыпаешься в другом.