– Я – отец Луиджи. Прошу вас следовать за мной.

С этим словами он развернулся и, не проверяя, идёт Лана за ним или стоит, разинув рот (а очень хотелось, кстати, потому что она не только не увидела его приближение, но даже и не почувствовала его), двинулся вглубь собора, забирая вправо. Лана восхищенно покрутила головой и поспешила за ним, как корабль за судёнышком лоцмана.

По коридорам и галереям. Через арки и бесшумно распахивающиеся двери. По мрамору и терракотовой плитке. Всё дальше и дальше, спускаясь и поднимаясь, сворачивая туда, где, казалось, вовсе не было никакого прохода… ещё одна почерневшая от времени дверь, а за ней – ослепительное послеполуденное солнце и ухоженный парк.

– Добро пожаловать в сады Ватикана, синьорина! – произнёс отец Луиджи, и в голосе его отчётливо слышна была гордость.

Лана, привыкшая оценивать любой ландшафт с точки зрения атаки, обороны, скрытного перемещения и отхода без потерь, усмехнулась про себя. Со всех этих точек её окружал сущий кошмар. Но – красиво, не поспоришь. Чёрно-зеленые, неподвижные, словно нарисованные кипарисы. Раскидистые кроны пиний. Пальмы, то высокие и тонкие, то низкие и пузатые. Ветерок, которому не хватало силёнок выпутаться из ветвей цветущих олеандров. Флегматичные черепахи, греющиеся на солнышке. Два павлина, развернувшие ослепительные веера хвостов и проводившие пару презрительными воплями. Мелкая водяная пыль, заставляющая позеленевшие камни водопада переливаться всеми цветами пойманной ею радуги.

– Не хотите ли напиться? – тоном гостеприимного хозяина осведомился отец Луиджи. – Всю воду в Риме, кроме той, что в Тибре, можно пить, так повелось ещё со времён цезарей.

Лана покачала головой. Можно или нельзя, но в незнакомой местности она предпочитала не рисковать.

Дорожки уводили их всё дальше от гама, создаваемого группками паломников и туристов, рассыпавшимися по садам. Вскоре вокруг не осталось ни души, а впереди, в окружении усыпанных цветами кустов гибискуса (не зря ты штудировала подготовленные материалы, ох, не зря! Теперь хоть знаешь, как называются все эти местные зелёные штуки!) замаячила увитая виноградом беседка. Три ступеньки, едва ощутимое покалывание защитного поля…

– Благословите, монсеньор!

Кардинал Беккаделли сидел в плетёном кресле возле стола, цвет столешницы которого Лана не взялась бы определить сходу – такой древней она была. Угловатой кардинальской шапки на нём уже не было, только памятная Лане по вчерашнему разговору дзукетта. Да, она не ошиблась: при свете дня морщины на лице духовного отца стали ещё более заметны. Он выглядел даже не усталым – утомлённым. Разницу Лана знала не понаслышке, и утомления боялась куда больше, чем усталости. Впрочем, усталости она не боялась вообще.

Проклятая юбка мешала не на шутку, но мрина всё же опустилась на колено перед тем, как коснулась губами кроваво-красного камня в перстне. Левая рука кардинала скользнула по палантину, прикрывавшему склонённую женскую голову, легонько погладила.

– Встань, дитя моё.

Отец Луиджи предупредительно поддержал поднимающуюся женщину под локоть и придвинул кресло.

– Встань – и садись. Зачем бы я тебе ни понадобился, дело не на одну минуту, не так ли? Да, думаю, и не на пять. Луиджи?

– Всё в порядке, монсеньор, – негромко проговорил провожатый Ланы, перемещаясь за спинку кресла патрона.

Лана, сдвинувшая поднадоевший палантин почти на затылок, уселась во второе кресло и заинтересованно приподняла бровь над правым – голубым – глазом.

– Со дня основания Ватикана ему принадлежит пальма первенства по части подслушивания и подглядывания, – верно понял её собеседник. – Однако здесь можно разговаривать свободно.