Слушая, Шаланда устало кивал головой, и лицо его успокаивалось, из него исчезала служебная свирепость, разглаживались морщинки между бровями, опускались округлые плечи.

 — Все хорошо, Паша, все хорошо, — сказал он негромко. — Засекли мои ребята этот «жигуленок». — Засекли. Не уйдет. Его уже с вертолета ведут... А этого к Овсову повезем... Если довезем. Передам, Паша, поклонюсь... Пока.

* * *

 Когда-то у Пафнутьева, в более молодые еще годы, был сосед, который страшно любил играть в шахматы. Причем у Пафнутьева он, как правило, выигрывал, посильнее играл. А может, просто был более натасканным, так тоже бывает. А Пафнутьев играл редко, без азарта, и каждый ход, который для соседа был очевидным и простым, давался ему с трудом, в муках и терзаниях. Когда положение на доске становилось для Пафнутьева совершенно безнадежным и зловещая тень мата витала над его королем, когда Пафнутьев отодвигал доску и сдавался, сосед торжествуя, восклицал:

 — Нет, Паша! Так не пойдет! Ты играй! Может быть, я для этих вот минут и страдал целый час! Играй, Паша!

 И Пафнутьев обреченно двигал фигуры, которые исчезали одна за другой, мыкался со своим королем из одного матового угла в другой, а сосед смеялся счастливо, иногда задумывался, сдвинув бровки, похваливал Пафнутьева за неожиданность решения, за сильный ход, который, конечно же, в конце концов приводил к мату.

 Так вот сейчас Пафнутьев неожиданно для самого себя оказался в положении давнего своего соседа — ощущение близкой победы охватило все его существо. Из подвала выволакивали полумертвого Вобликова, причем выволакивали свои же сослуживцы, товарищи, которых он предавал каждый день, подставляя под пули бандитов. Если Овсову удастся вернуть его к непутевой жизни, назовет он своих приятелей, никуда не денется. Со сквозными дырками в животе не сможет он сопротивляться и молчать, даже рад будет поделиться всем, что знает. С этим Пафнутьев уже сталкивался — люди подобного толка сами стремятся выговориться, освободиться от тайны, носить которую у них уже нет сил.

 А в это самое время шаландинский вертолет завис над удирающим Гостюхиным — похвастался Шаланда, доложив, что преследует противника превосходящими силами и по земле, и по воздуху.

 — Дай Бог тебе удачи, Жора, — пробормотал Пафнутьев великодушно, хотя не был уверен в скорой победе Шаланды — афганцы иногда показывали такие чудеса изобретательности, такую живучесть и неуязвимость, что оставалось только руками развести.

 Теперь Сысцов...

 Робко, осторожно, его можно понять, но он дал наводку — Илья Ильич Огородников, который якобы представлял чьи-то там интересы. Не было у Пафнутьева никаких доказательств, что Огородников как-то замешан во всех этих событиях, как-то в них участвует, кроме одного, даже не доказательства, намека, слабого, но постоянно напоминающего о себе намека — уничтожение зеленого джипа вместе со всеми его пассажирами. Тот же безрассудный беспредел, что и в квартире Суровцевых, — если убивать, то всех, до последнего человека. А Огородников в разговоре с Сысцовым упоминал историю с джипом в качестве своего козыря.

 И еще — запомнили перепуганные насмерть свидетели невысокого паренька с длинными волосами, в темной одежде. И при расстреле джипа, и при расстреле Суровцевых свидетелям запомнился этот длинноволосый. Кстати, такой же чернявенький приносил гостинец Сысцову, передал секретарше баночку с человеческим глазом. Теперь его знает весь город, а если ему удастся уйти, то будет знать и вся страна. «Страна должна знать своих героев», — усмехнулся Пафнутьев неожиданно пришедшей мысли и потянулся к телефону.