|
Круг должен был замкнуться… «Бумеранг, сударь, бумеранг!» Я был твердо уверен в том, что когда-нибудь вновь заговорят о Гринвиче. Я таскался с тяжестью в руках и с тяжестью в душе, мотался из квартала в квартал, держался людных мест, оживленных улиц… где легко было затеряться, мгновенно растворяться в толпе… и смотрел во все глаза. Все чаще попадались раненые, кучились в скверах, на аллеях – война начала пожинать свой урожай! Люди всех стран, любого цвета кожи бродили, слонялись взводами, эскадронами. На тротуарах было не протолкнуться. Ковыляли, стучали деревяшками, плелись, согнувшись крючком, несли руку на перевязи… Куда ни глянь, костыли… Покалеченными более других выглядели новозеландцы, многие из них ездили в инвалидных колясках. Дома – никаких раздоров, ни единого слова. Примерное поведение. Я возвращался точно ко времени, отведенному для вечерней трапезы, а после нее немедленно отправлялся на боковую. Состен трудился денно и нощно. Слышно было, как они гремели своими железками на чердаке, скрипели напильниками, щелкали кусачками… Я просыпался утром, а они все еще стучали, гнули листовое железо, лихорадочно приготавливаясь к пресловутому дню Великого конкурса. Я все ждал, что на них вновь накатит дурь, они впадут в буйное помешательство, примутся в исступлении расшвыривать оборудование, убивать друг друга. Стоило им хоть чуточку глотнуть своего газа, самого страшного, «Фероциуса», как они начинали буйствовать!.. Они затихали лишь на рассвете, валились с ног и засыпали прямо среди своих инструментов, но долго не дрыхли – придавят часика два… и снова как огурчики! Не мешкая садились завтракать… и тут начинались самые неприятные, поистине тягостные минуты. Я видел перед собой несчастную мордочку Вирджинии… жалкую ее рожицу. Она с радостью поговорила бы со мной. Я пытался заставить себя… но слишком боялся ее! Да, боялся!.. И дело здесь было не в малодушии. Я глядел на дядю, на Состена, в окно… на кого угодно, куда угодно… лишь бы не встретиться с ней глазами. Какой-то ужас наводила она на меня после того вечера в «Туит-Туит»… Может быть, просто лихорадочное состояние, больное воображение, приступ нездоровья? Может быть, все это мне просто померещилось? Ничего и не было в действительности, как не было «Динги», да и всего прочего?.. Чудовищный обман зрения! Взяло, да и накатило на меня ни с того ни с сего! А что, вполне возможно… После всех страшных потрясений… всего, что досталось моей голове… Проломленная черепная кость, сотрясение мозга, трепанация… Неужели просто головокружения? Они приключались со мной после операций, будто накатывали какие-то жуткие волны. Я нес околесицу, из-за какого-нибудь пустяка принимался чудить… Не хотелось копаться в этом – слишком опасно и слишком много! Голова губила меня… Ладно, проехали… Блюсти осторожность! Бедная моя куколка… У меня пропало желание видеть ее – кончилась нежная страсть! Я дрейфил перед ней… и все тут… конец. Я устал от нее. К ужину, ровно в eight о 'clock, все сходились за столом. Снова нелегкие минуты. Я мало ел и, похоже, худел на глазах, просто таял с пугающей быстротой. – У вас кости выпирают, Фердинанд! Eat, ту friend! Eat! Ешьте! Полковник побуждал меня больше есть – ему нужно было, чтобы я сохранял форму! Он поправлял в глазнице монокль, внимательно разглядывая меня. – The bones! The bones! Кости! Fantastic! Ему-то что за дело? Нашел фантастику! Вот уж кто действительно псих! Диковинная птица! А я никогда еще не был столь благоразумен. Я страшно постарел – вот что со мной случилось. Мне обрыдли приключения, злоключения, всякая такая хреновина… Нет уж, хватит с меня! Я им все сразу выложил, начистоту. Пусть зарубят себе! Хоть на луну летите, отправляйтесь в Циклады, на Зондские острова!. |
