|
Мы пересекли площадь из конца в конец, проследовали в трех шагах от Нельсона. По счастью, тот не поднял головы, целиком поглощенный своим художеством. А между тем Состен бросался в глаза. Его сопровождали прохожие, солдаты, решившие, что имеют дело с ряженым, нанятым для заманивания людей в армию, ожидавших, что вот сейчас, взобравшись на ящик из-под мыла, он произнесет речь… Скорее всего позади Национальной галереи, где в те времена, как и в Гайд-парке, толковали под открытым небом о делах такого рода… Но он идет дальше, не задерживаясь. Переходим улицу на самом углу, перед «Эмпайр».. Я помертвел! Лестер-сквер! Я решил уже, что он совсем рехнулся, что ему вздумалось зайти к Каскаду похвастать своим чудным платьем! Ничего подобного… и вот мы уже достигли Пикадилли-Серкус, идем по тротуару прямо у театра, в том самом месте, где автомобили с великим трудом совершают круговой поворот, где уличное движение настолько насыщенно, что машины едва ползут! А из всех улиц выезжают все новые и новые, особенно из Риджент-стрит и Тоттенхэм-Корт-роуд. Регулировщик торчит на своем возвышении справа от статуи Купидона. Говорят, здесь самое сердце Империи!.. Состяра резко остановился. Я следовал в пяти-шести метрах позади него, как бы сам по себе… – Здесь! – крикнул он мне. Он стоял, подрагивая, покачиваясь как бы в неустойчивом равновесии на самом краю потока машин. «Дошел до предела, – подумалось мне. – Сейчас кинется под автобус в своем платье. Везет же мне! Задумал самоубийство, затем и меня взял с собой! От отчаяния и страха. Ему нужен свидетель». Еще дальше отступаю от края тротуара, останавливаюсь под маркизой театра, между продавцами газет. Он манит меня… Давно не виделись!.. Он зовет меня: – Иди сюда! Мне нужно включиться! Подхожу. – А сейчас, Фердинанд, соберись с духом! Ты узришь великий вызов!.. Начинай стучать. Найди верный ритм и держись как можно ближе ко мне, чтобы я слышал… Сначала чечетка, а потом точно сыплются жемчужины, падают капли – туп… туп… туп!.. Смотришь на меня, глаз с меня не сводишь… Ты увидишь могущество Гоа! Движение пойдет вспять, а полиции – как будто и нет. Ну, что? Я, по-твоему, трухаю? Отчаянная затея!.. – Нет, не трухаешь! Это был откровенный, дерзкий вызов. Он сошел с тротуара на мостовую, направился к середине площади… Стоявший на перекрестке полисмен заметил его, засвистел, замахал ему, чтобы вернулся. Заслышав свисток, все водители враз застопорили: автобусы, грузовики, повозки. Как бы танцуя, Состен поднял сначала одну, потом другую ногу, сделал еще три, четыре шага, подобрал широкую полу платья, застыл перед автомобилями, полностью остановив движение, скрестил руки на груди… Поднялся крик невообразимый до самой Оксфорд-стрит… буря клаксонов и восклицаний… Из-за него остановилось движение по всей Пикадилли-серкус, замерли на месте вереницы автомобилей, гудели со всех сторон. А он бесстрашно стоял, не двигаясь с места, затем принялся обкладывать их: – Цыц, овсянка! Shut up, Англия! Гоа сильнее всех! Кругом! Заворачивайте-де оглобли! – Ты видел? – орет он мне. – Видел? Он сильно возбужден, но еще больше подогревает себя, вопит, впавши в транс, срывает с себя коротенькую кофтенку, вознамерившись попотчевать их настоящей пляской. – Давай девяносто вторую! – Уж и не упомню, что за девяносто вторая!.. Он подсказывает: – Так!., так!., так!., так!.. Я поднялся на тротуар. Не буду ничего играть! Довольно уж побузотерили! Он размахивает руками, неистовствует… девяносто вторая фигура… Теперь вспомнил… Он сплетает руки, судорожно извивается, строит рожи, словом, все, как положено. Бескостное вихляние… Труд немалый. |
