|
А мне кажется, что я в Лаведане уже несколько месяцев, так мы с вами подружились. За эти десять дней у нас сложилось мнение друг о друге. С одной лишь разницей – мое мнение правильное, а ваше – нет. Вы самая добрая, самая нежная во всем мире. Боже, если бы я встретил вас раньше! Я бы мог быть другим; я мог бы быть – я был бы – другим и не сделал бы того, что я сделал. Вы считаете меня несчастным, но честным дворянином. Это не так. Вы видите меня в ложном свете, мадемуазель. Несчастный, может быть, по крайней мере я стал таким с недавних пор. Но честным я не был никогда. Больше я ничего не могу вам сказать, дитя мое. Я слишком большой трус. Но когда вы узнаете правду, – потом, после моего отъезда, когда вам будут рассказывать странную историю о бедняге Леспероне, который нашел радушный прием в доме вашего отца, – умоляю, вспомните о моей сдержанности в этот час, подумайте о моем отъезде. Возможно, вы поймете меня. Подумайте об этом, и вы, вероятно, найдете объяснение всему. Будьте милосердны ко мне тогда, не судите меня слишком сурово. Какое то время мы молчали. Вдруг она посмотрела на меня, ее пальцы сжали мою руку. – Господин де Лесперон, – умоляющим голосом сказала она, – о чем вы говорите? Вы мучаете меня, сударь. – Посмотрите мне в лицо, Роксалана. Разве вы не видите, как я сам себя мучаю? – Тогда скажите мне, сударь, – произнесла она с нежной, трогательной мольбой в голосе, – скажите мне, что тревожит вас и заставляет молчать. Я уверена, вы преувеличиваете. Не может быть, чтобы вы совершили что нибудь бесчестное, что нибудь низкое. – Дитя мое, – вскричал я, – благодарю Бога за то, что вы оказались правы. Я не могу совершить бесчестный поступок и не совершу его, хотя месяц назад я побился об заклад, что сделаю это! Внезапно в ее глазах вспыхнул ужас, сомнение и подозрение. – Вы… вы хотите сказать, что вы шпион? – спросила она, и мое сердце пропело молитву благодарности Небесам за то, что по крайней мере это я мог отрицать честно. – Нет, нет. Я не шпион. Ее лицо просветлело, и она вздохнула. – Это единственное, что я не смогла бы простить. Но раз это не так, может быть, вы скажете мне, в чем дело? Я вновь испытал соблазн признаться, рассказать ей все. Но меня страшила бессмысленность моих признаний. – Не спрашивайте меня, – взмолился я, – скоро вы все узнаете сами. Я был уверен, что, как только я отдам свой проигрыш, эта новость и известие о разорении Барделиса разлетятся по всей Франции, как зыбь по воде. – Простите меня за то, что я вошел в вашу жизнь, Роксалана! – умолял я. – Helas!note 36 Если бы я встретил вас раньше! Я даже не мог себе представить, что во Франции могут быть такие женщины. – Я не буду настаивать, сударь, поскольку, я вижу, ваше решение окончательно. Но если… если после того, как я узнаю то, о чем вы говорите, – сказала она, не глядя на меня, – и если после того, как я узнаю это, я отнесусь к вам более благосклонно, чем вы относитесь к себе, и пошлю за вами, вы… вы вернетесь в Лаведан? Мое сердце забилось – в нем вдруг появилась надежда. Но чувство безысходности тотчас вернулось ко мне. – Вы не пошлете за мной, можете быть уверены, – твердо сказал я; и больше мы не произнесли ни слова. Я взялся за весла и энергично заработал ими. Мне хотелось быстрее решить этот вопрос. Завтра я должен подумать об отъезде, а сейчас, пока я греб, я размышлял над теми словами, которые мы сказали друг другу. Не было сказано ни одного слова о любви, однако в самом отсутствии заключалось признание. |
