«Креслин!

Есть нечто, чего не завоюешь ни холодной сталью, ни черными бурями. Возможно, это напоминание принесет тебе пользу.

У нас все здоровы, по ночами я прислушиваюсь к тишине в надежде услышать слова, которые некому пропеть, кроме тебя. Если будет на то милость ангелов, осенью, после подсчета припасенного на зиму, мы направим тебе еще один корабль.

Ллиз».

«Нечто, чего не завоюешь холодной сталью, – бормочет он. – Например, Мегера...»

Только сейчас, задумавшись обо всем этом, он соображает, что до сих пор и словом не обмолвился Мегере о своем умении играть на гитаре и петь. Собственно говоря, покинув Оплот, он пел только однажды, для дочери торговца Лоркас, уверявшей, что его ждет принцесса. Губы юноши кривятся. Без принцессы и вправду не обошлось, но все вышло совсем не так, как представляла себе Лоркас.

Ну что ж, придет время, и гитара тоже пригодится. Креслин давно убедился в том, что лишних навыков и умений не существует. Это должно относиться и к музыке.

В тот миг, когда на ум приходит эта мысль, Креслину слышится у дороги какой то глубокий звук, на который накладывается эхо его шагов. Он останавливается и прислушивается. Ничего – только шум прибоя, шелест волн, набегающих на узкую полоску песка под отвесными черными скалами восточного побережья.

Сквозь сумрак он видит впереди свет лампы. Мегера дома. Вздохнув, юноша прибавляет шагу и скоро ступает на террасу.

– Мегера! – окликает Креслин, открывая дверь уже подведенной под крышу, но еще не отделанной парадной приемной. Не дождавшись ответа, он закрывает за собой дверь, пересекает неосвещенный зал и, оказавшись в коридоре, ведущем к спальням, останавливается у ее двери.

– Мегера!

– Заходи.

Рыжеволосая сидит на топчане, покрытом стеганым одеялом. Помимо топчана в спальне находятся табурет и узкий стул с решетчатой спинкой. Вычищенная и отполированная латунная лампа проливает свет на безупречно подогнанные каменные плитки и плетеный травяной коврик.

– Как прошел день? – спрашивает Креслин, опускаясь на маленький, но прочный табурет.

– Немного устала...

Юноша обращает внимание на ее застегнутую до горла на все пуговицы блузу с пышными, длинными рукавами, закрывающими запястья... Оно и немудрено, когда надо жечь древесный уголь.

– Древесный уголь – это чтобы варить стекло?

Мегера кивает:

– Да. Дело идет, но только медленно. Вот будет готова печь, тогда некоторые из стражей смогут взять это на себя. А как у тебя?

– Мы использовали имевшееся стекло. Питейный зал уже готов и кухня тоже. Задержка с жилыми помещениями и прихожей, – даже отвечая на вопрос, Креслин не может не думать о том, что же она от него скрывает. – Чем занималась с Шиерой?

– Ничем особенным. Я просто стараюсь, как могу, освоить искусство стражей.

– Ну а что ты утаиваешь от меня? – с ухмылкой спрашивает Креслин.

– Да пропади ты пропадом! – взвивается Мегера. – Пропади со всеми потрохами и со своей дурацкой честностью! Ненавижу тебя! Убирайся!

– А что я такого сделал?

– Дело не в том, что ты сделал, а в том, каков ты есть. Расселся здесь, ухмыляешься, а сам испорчен насквозь. Настолько, что сам этого не понимаешь. Проваливай!

Юноша с серебряными волосами выходит, закрывает за собой дверь и слышит, как внутри задвигается засов. Вернувшись в свою пустую спальню, он долго, уже после того как в соседней комнате гаснет свет, стоит в темноте у окна, прислушиваясь к шепоту бриза и глядя, как облака затягивают темное поле, усеянное сияющими звездами, из которых Северная ярче всех.