– Ты не проси, чтоб я запел,

Чтоб колокольчик прозвенел!

Мой стих таков, что горше нет:

Ничто и все – один ответ!

Ничто и все – один ответ!

Любовь сияла белизной

Голубки белокрылой,

Но так прекрасен был другой.

Что разлучил нас с милой.

Нет, не проси о том пропеть;

Не может голос мой звенеть.

Ведь счастья нет – и солнца нет!

Ничто и все – один ответ!

Ничто и все – один ответ.

И ночь окутала мой взор,

Черна, как туча грозовая,

Где ярко молния сверкает

И освещает лжи позор.

Так не проси, чтоб я пропел,

Чтоб колокольчик прозвенел.

Мой стих таков, что горше нет!

Ничто и все – один ответ!

Ничто и все – один ответ!

Короткая песня отзвучала. Креслин встает, кладет гитару на высокий стол и снова усаживается на краешек кровати. Лоркас подается вперед:

– Да откуда ты такой взялся?

– С Крыши Мира, – отвечает уставший от лжи и притворства Креслин. – Из Западного Оплота.

– А я думала, что тамошние бойцы – женщины, – девушка растерянно хмурится, но тут же заправляет за ухо выбившуюся прядку и улыбается.

– Так оно и есть.

– Но ты то ведь настоящий боец. Хайлин – и тот сказал, что не хотел бы с тобой столкнуться, а он никогда никого не боялся. А отец и вовсе смотрит на тебя, как на демона.

– Ну, это длинная история...

– Можешь не спешить, – она пододвигается к нему поближе. – Время у нас имеется. Хайлин сегодня не вернется, а Виердра ничего не скажет.

– А твой отец?

– Мама его от себя и на шаг не отпустит.

Креслин усмехается. Что на востоке, что на западе – некоторые вещи повсюду одни и те же.

– Меня зовут Креслин... Я родился в Черной башне... хм... Испытания? Так вот... Наверное, они знали, – он отвечает на ее вопросы, но иногда несколько невпопад: его отвлекают собственные мысли. – Эмрис не хотела обучать меня искусству клинка, она всегда была против. А Хелдра – у той имелись собственные причины... Нравился ли мне кто нибудь? Может быть, Фиера, но она была только стражем... прежде всего стражем, – поправляется юноша, вспомнив обжигающий поцелуй у башни.

Лоркас, теплая и нежная, сидит рядом и слушает исповедь его короткой жизни. На ней та же голубая туника, что была за обедом, только волосы теперь распущены.

Как то само собой выходит, что они откинулись на подушки, и его рука – удивительное открытие – обвивает ее талию. О некоторых вещах – таких, как Сарроннин или ночной визит Мегеры, – юноша предпочитает умолчать.

– Так ты, выходит, самый настоящий принц!

Креслин смеется: рядом с ней ему легко и спокойно.

– Не совсем. Только Ллиз может стать следующим маршалом, да и то должна подтвердить пригодность к правлению. Ей не обязательно быть лучшей среди бойцов, но она обязана владеть клинком не хуже любой из старших стражей и знать еще кучу всякой всячины... насчет торговли, политики... всего на свете.

– А ты любишь свою сестру?

– Иногда. А порой она становится совсем как маршал.

– Почему ты всегда говоришь «маршал», а не «мама»?

– Она никогда не позволяла мне назвать ее мамой.

– Но... как я понимаю, позволив тебе изучать боевые искусства, она пошла против обычая. Наверное, это далось ей непросто.

– Ну, можно, наверное, взглянуть на это и так... – Креслин прислоняется к щеке Лоркас, закрывает глаза, а когда заставляет себя открыть их, произносит:

– Все.