Приехав в очередной отпуск в деревню, Новиков узнал, что ее мать умерла еще три месяца назад.

– Почему не сообщила, мы ведь не чужие? – спросил он.

– Как будто ты бы приехал! – вспыхнула Катя, как-то резко постаревшая, или это так казалось из-за черной косынки и черного бесформенного платья, казалось, вытягивающих из нее жизнь.

Она вообще в этот его приезд была вся на нервах: то срывалась на крик, то вдруг принималась плакать.

И правда не приехал бы – в это время он нес боевую службу вдали от родных берегов. Но мог хотя бы поддержать жену письмом.

– Я, наверное, как вступлю в наследство, продам наш дом, – сказала Катя перед его отъездом. – Соседка из дома напротив сына женит, готова купить. Деньги небольшие.

– Это твое дело, дом – твой. – Он пожал плечами.

– Почему не спрашиваешь, как я хочу распорядиться деньгами? – Он чувствовал, что жена вот-вот или закричит, или зарыдает в голос. Взял ее за руку, заглянул в глаза, сделавшиеся злыми.

– Катюша, я тебе целиком и полностью доверяю. И своими деньгами, и теми, что я присылаю, можешь распоряжаться так, как сочтешь нужным.

О том, как поступила жена, он узнал только через много лет, хотя за это время каждый отпуск приезжал в Нижние Грязи.

Прошло пять лет. Он дослужился до капитана третьего ранга, получил в Североморске ведомственную квартиру. До этого жил в офицерском общежитии, где на пять комнат была одна кухня, на которой по вечерам собирались все, кто в это время был на берегу. Пили самогонку, которую гнали из макарон, выданных на паек, и закусывали консервами «Килька в томатном соусе» (в просторечии – братская могила). Сергей подумывал перевзти к себе Катю и Тосю, но его останавливала корыстная мысль о родителях. Лешка – бог с ним, не пропадет, в крайнем случае подженится к кому-нибудь. А мать с отцом? Они так привязаны к внучке, особенно мама. Да и Катя не особенно рвется на Север, где почти нет лета и ночь длится три месяца.

В 1987 году Новиков получил приглашение на очередную встречу выпускников. Он боролся между желанием поехать и мыслью об Оле, которая может прийти на праздник с мужем. Решил все-таки поехать – уж очень хотелось увидеть старых друзей, вспомнить молодость – в свои тридцать два года он считал себя чуть ли не стариком. Таким и был! В свободное время единственное занятие – завалиться на диван с очередной книжкой.

В Севастополь он приехал в мае, перво-наперво пробежался по любимым местам, постоял у дома Воронцовых, но зайти не решился – с Пашкой увиделся только в ресторане, где проходила встреча. Тот был по-прежнему стройным, подтянутым, наглаженным, только в лице читалось легкое разочарование. Впрочем, увидеть это могли не все – только самые близкие, в круг которых по-прежнему входил и Новиков.

– Надоело все, Серега! Романтикой этой морской сыт по горло, – заявил он после пятой или шестой рюмки и жестом показал, где именно застряла у него эта самая романтика. – Ты-то хоть при море, а я штаны в штабе просиживаю. Хотя мог бы… А так!.. Свои три залпа я уже заслужил[16]. Эх-х-х, давай еще по одной, что ли?

Друзья выпили и какое-то время сосредоточенно закусывали жирной селедочкой с кружевом вкусно пахнущего уксусом и маслом лука.

– Ты даже не представляешь, какие времена настали, Серега, какие бабки люди делают. Вы там, на своих Северах, и не слышали, наверное, о перестройке.

– Почему же? – пожал плечами Новиков. – Слышали, конечно.

– А о кооперативах?

– А что о кооперативах? – У Сергея это слово стойко ассоциировалось с сельским хозяйством.

– Забей! – отмахнулся Воронцов. – Давай лучше еще накатим.

Расходились далеко за полночь, с пьяными объятиями и поцелуями.