– Как Ольга Елисеевна поживает? – спросил Новиков.

– Умерла она, Серега. Ты разве не в курсе? Хотя откуда… Отец завел себе подругу, прости господи, а та, дура, возьми, да пойди к матери, мол, отпусти, люблю. Ты же мать мою знаешь – она дуру чаем напоила, угостила бутербродами. А на следующий день – инфаркт. Не довезли до больницы, умерла в «Скорой». Так что береги мать, Серега! – И тут капитан третьего ранга Павел Воронцов заплакал некрасиво, всхлипывая по-бабьи. Новиков понимал, что в какой-то степени это плачет водка, но чувствовал, что и сам близок к тому, чтобы пустить слезу.

– Держись, Пашка. – Он обнял друга, похлопал его по плечу. – Помнишь, как у нас в училище: «Сталь ломается, но не гнется, моряк погибает, но не сдается».

Эта сцена долго стояла у него перед глазами. Надо что-то делать, надо как-то помочь родителям. Матери в особенности.

А чем он мог помочь? Разве что деньгами…

Через год, осенью, только вернувшийся с дальнего похода Новиков был в срочном порядке вызван к начальнику штаба. Обычно ничего хорошего такой вызов не сулил. И хотя Сергей был уверен, что на вверенном ему участке никаких происшествий не произошло, его охватило неясное предчувствие надвигающейся беды.

Вопреки ожиданиям, начштаба встретил его вполне доброжелательно.

– Садитесь, товарищ капитан третьего ранга. – Он указал на ряд стульев, стоящих вокруг его стола, и уже неофициальным тоном добавил: – Садитесь, Сергей.

Новиков все понял.

– Мама?

– И отец с братом. Отдел кадров должен подготовить документы на внеочередной отпуск, деньги в кассе.

– Разрешите идти?

Он побежал не в отдел кадров и не в бухгалтерию, а на переговорный пункт.

Голос у Кати был тихий, словно больной, безжизненный. Она сообщила, что особо спешить уже некуда. Отца с Лешкой, разбившихся на тракторе, похоронили почти два месяца назад, а через неделю, не выдержав тяжести двойных похорон, ушла мать.

– Она ждала тебя, держалась сколько могла! Почему ты не приехал? – Катя говорила все тем же мертвым голосом. Лучше бы она кричала.

Сергей понимал, что командование решило не сообщать ему о трагедии до возвращения на берег – обычная практика. Но Кате этого не объяснишь.

Он приехал в родную деревню рано утром. В Североморске еще лежал снег, а тут у калитки уже вовсю цвела сирень, по заросшему бурьяном огороду бродили куры. У крыльца – велосипед. Тося, наверное, катается, хотя велосипед взрослый. Надо было дочке игрушку какую-нибудь купить, запоздало пожалел Новиков. Входная дверь отозвалась противным визгом – надо бы смазать, – следом скрипнула половица. В доме было совсем тихо. Сергей прошел в комнату.

– Новиков? Приехал? – из спальни вышла Катя. Волосы собраны в аккуратный пучок, в ушах маленькие золотые подковки сережек, на пальце – обручальное кольцо. Черное платье, строгое, без финтифлюшек, но почему-то очень красивое, совсем не похоже на те, в которых Сергей привык видеть жену. И сама она на себя не похожа, как будто и не она вовсе. Жена и вела себя не так, как обычно: не обняла мужа, не чмокнула в щеку, не уставила стол разной снедью – это материна привычка: перво-наперво нужно всех накормить. Хотя про еду Катя не забыла: – Ты посмотри в холодильнике еду, чаю попей. Я к обеду вернусь.

– Уходишь? – удивился Сергей.

– Я же не думала, что ты вот так – возьмешь и приедешь. Знала бы – подготовилась. Давай, Новиков, похозяйничай тут. Извини, мне правда надо ехать! Вернусь – поговорим, сходим на кладбище…

Она подхватила с вешалки в прихожей черную сумку с длинными ручками и скорым шагом вышла на крыльцо.

– Катя! – Новиков вышел за ней.