|
- Штоквиц опустил бинокль. - Хотя и не уверен в успехе... Хватит морщиться, Карабанов: самые дорогие духи иногда тоже воняют падалью. Лучше вы, любезный Андрей Елисеевич, обеспечьте точную стрельбу вон по тем горам! Видите, там лезут турецкие караваны?... По обрывистым горным тропинкам, петляя среди окрестных скал, тянулись из Баязета в Туретчину длинные цепочки навьюченных тюками ослов, было ясно, что османы задумали вывезти награбленные в городе богатства. Карабанов щелкнул каблуками, но лихого "щелчка" не получилось - разбитые по камням сапоги лишь глухо тявкнули, словно обиженные щенята. - Будет исполнено, господин капитан, - ответил Андрей с норочитой четкостью, словно желал голосом восполнить неудачу с сапогами. Солнце, начиная свой дневной путь, уже нависало над вершинами Арарата, и люди ощущали, как полуденный жар высасывает из них последние остатки влаги. Нестерпимая жажда палила и грызла внутренности, люди стали терять сознание и ничком лежали на горячих камнях. - Штоб вам всем повылазило! - ругался старый гренадер Хренов. - Куды ни пойдешь, возле только и слышишь: пить да пить... Спохмелья вы, што ли? Эвон я, кавалер георгиевский! По мне, хоша е вода, хоша нет ее. Мне все едино. Вот чайку бы - это дело другое!... Среди бела дня, невзирая на пули, один не выдержал. Видели, как он соскочил со стены и побежал к реке. Он даже не бежал - это был какой-то порыв, почти сумасшествие. Ни ведра у него, ни кружки. Один только рот, жаждущий скорее припасть к воде. За ним следили сотни глаз. Переживали за него, спорили - успеет добежать или нет. И он добежал. Добежал, и в крепости раздался чей-то радостный крик: - Братцы, пьет! Пьет... Беглец - под свист пуль - напился. Начал стягивать с ноги сапог. Крепость отвечала ему взрывами советов, криками поощрения. Он уже набрал в сапог воды и кинулся обратно. Но тут же, пробитый пулей, упал, и тогда все увидели, как он пополз обратно - к реке. И там, на берегу - опять под пулями, уже умирая, - он все еще пил и пил эту проклятую воду. Пил ее, пока очередная пуля не добила его до конца. И среди защитников Баязета, наверное, были такие, кто остро позавидовал этому смельчаку, - недаром Участкин сказал: - Дык и что ж. Он хоть напился перед смертью!... Пацевич тоже страшно мучился жаждой, получив утром всего три ложки воды, и около полудня он велел Китаевскому попросить для него если не воды, то вина у госпожи Хвощинской. - Помилуйте, - удивился ординатор, - откуда у нее может быть вино? - У нее есть... я знаю. Две бутылки... Вы не смеете отказать мне в этом... Китаевский передал просьбу полковника Аглае Егоровне. Так и так, мол. Просьбы выглядит дикой, совсем неуместной по отношению к ней, как к единственной женщине в гарнизоне. Но, однако, просьба есть просьба, и он, ординатор Китаевский, просит ее поступить в этом случае, как ей самой заблагорассудится. Хвощинская выслушала спокойно. Глаза ее, красные от слез и пыли, не смыкались уже несколько ночей. Сивицкий становился в тупик, не зная такого снотворного, которое могло бы свалить в постель эту женщину. Хвощинская не спала несколько ночей, и теперь это была лишь тень от прежней Аглаи. - Да, - сказала в ответ женщина. - У меня имеются две бутылки вина. Но откуда ему знать об этом? Почему он не сказал - одна бутылка или четыре, а именно - две? Китаевский пожал плечами. - Он думает, - продолжала Аглая, - что мне теперь уже ничего не нужно. |
