|
- Он думает, - продолжала Аглая, - что мне теперь уже ничего не нужно. Но я еще жива... Как не стыдно просить ему об этом, хорошо зная, что мне, как сестре милосердия, нельзя отказывать раненому! Тем более странно, что мы с Адамом Платоновичем - ни я, ни мой покойный супруг - не были связаны дружескими отношениями... Китаевский хотел уйти, но она задержала его: - Постойте... Я не хочу, чтобы полковник ошибся во мне, если он взывал только к моему милосердию. Я отдам вино, ибо ему, наверное, сейчас хуже, чем кому-либо из нас!.. <Сохранилось свидетельство, что героиня баязетского "сидения", отдавая запас вина Пацевичу, сказала буквально следующее: "Я отдаю последнее, теперь мне придется умереть от жажды!.."> Китаевский, испытывая мучительный стыд, словно он совершил какую-то подлость, взял протянутые ему бутылки с вином, и скоро вся цитадель дружно осуждала Пацевича: - Герой, называется! Последнее у вдовы забрал... Другой-то мужик с себя шкуру сдерет, чтобы слабый пол выручить, а этот, хрен старый... Наткнулся сдуру на пулю, так и давал бы дуба, никому не мешая! Мало он, что ли, винища-то за свою жизнь высосал - поди, не одну бочку. Видать, теперича с "Кондратисм Касьянычем" захотел чокнуться напоследок!.. Клюгенау тем временем пришла в голову мысль: чтобы уменьшить риск на перебежках из одного двора в другой, он решил сделать пролом в стене, отделявшей мечеть от зданий, и зашел в комнатенку юнкера Евдокимова. - Милейший юноша, - сказал барон, - вам придется подыскать жилье в другой гостинице. Сейчас начнем ломать стенку, и через ваш номер с прекрасным видом на окрестности будут порхать баязетские сильфиды с чирьями на затылках!.. Юнкер сидел в углу темной комнаты и ногой пытался задвинуть подальше от взора Клюгенау солдатскую кружку. - Хорошо, - ответил он, устало поднимаясь, - я сейчас переберусь в другое место. Клюгенау нагнулся, поднял кружку, нюхнул ее издали и снова поставил на пол. - Вы напрасно меня стыдитесь, - сказал инженер. - Ваше желание пить вполне естественно, и вы далеко не оригинальны в удовлетворении жажды. Я хотел сказать, что не вы один в гарнизоне мучаетесь. И не вы первый прибегаете к этому способу, чтобы заглушить жажду. Но поверь мне, дорогой и умный мальчик: надо уметь поставить свой дух так высоко, чтобы он всегда определял поступки своего тела. - Я только попробовал, - тихо сказал юноша. - Обещаю вам, что больше не буду... - Не надо обещать, - возразил ему Клюгенау. - Не сегодня, так завтра мы тоже, наверное, прибегнем к такому же способу. Только вы очень рано обратились к возможности использовать свой организм в этих целях... Давайте я вам помогу собрать ваши вещи!.. Сверху послышался какой-то шум, и, когда Клюгенау выбрался на двор, казаки Ватнина уже вытягивали на стену крепости какого-то незнакомого офицера в ярко-красном мундире с резким скуластым лицом. - Клюгенау! - на бегу приказал ему Штоквиц. - Фаик-паша прислал к нам парламентера. Я буду разговаривать с ним, а вы задержите Исмаил-хана, чтобы он своим присутствием ничего не испортил. Офицер этот был из калмыцких ханов; его братья держали рыбную контору в Астрахани, сам же он учился в Новгороде - в кадетском имении графа Аракчеева корпусе. И если бы не религиозные распри, вовлекшие его в пучину изгнания и предательства, он, может быть, сейчас сражался бы на стороне защитников Баязета. Но теперь он носил аксельбанты султанского прихвостня, и только легкая грусть в глазах калмыка, когда он смотрел на русских солдат, выдавала его истинное невеселое настроение. |
