|
.. Не от скупости говорю так, а жалеючи вас. Больно уж вы смолокурить любите. Вот прихлопнем кисет - начнем саман тянуть. Хорошо чай спитой. Да вот беда - никто чаю не пьет... Пуля шлепнулась между ними и, подпрыгивая, покатилась куда-то по крыше. - Эй, курдюк с поносом! - заорал Ватнин в темноту. - Не надоело тебе ишо гулять-то? Дай поговорить людям на ветерке как следоваи-ит... - Как следоваит, - передразнил его снизу на дворе Штоквиц. - Распустил свое казачье! Делают что хотят... Столы в канцелярии на дрова порубили, шелку наворовали - портянок понаделали. Воруют почем зря... Эй-эй, голубчик, ты куда это с кувшином прешься? Егорыч остановился, опустил кувшин на землю, соврал: - Да вот, ваше благородье... обмозговываю все! - Чего же это? - Карасинцу ба! - Зачем тебе, дураку, керосин понадобился? - А как же иначе? В хозяйстве сгодится. Опять же и посветить когды... Штоквиц заглянул в кувшин, сказал: - Врать не умеешь. Иди куда шел... Понял? - А чего не понять? Мы, казаки, привышные... Ефрем Иванович достал карандаш и памятную книжку. При свете звезд, проследив за улизнувшим в амбразуру Егорычем, он записал на чистой странице: "№ 1. Конопатый и старый. Кажется, из сотни Ватнина". Потом комендант приютился в сторонке от пролома, и перед ним - в течение часа - ушло за водой к реке сорок три человека. Слюнявя карандаш, капитан слушал стрельбу турецких пикетов. Обратно вернулись всего двадцать восемь - остальные погибли под пулями. Штоквиц тут же вычеркнул их из списка. - Ладно, охотнички, - сказал комендант, закончив слежку, - завтра я вам покажу кузькину мать! Пролом амбразуры отныне считался официальным входом и выходом из цитадели. Ничего, что он шел через отхожие места, - пролом был вроде парадного подъезда. И вот именно через эту амбразуру жиденькой, готовой вот-вот оборваться струей в крепость текла живительная вода. Озираясь и взволнованно бранясь, уцелевшие от пуль охотники тащили от реки наполненные водой кувшины, бурдюки, чайники и манерки. - Достал "карасинцу"? - спросил Штоквиц, когда в амбразуре блеснула лысины Егорыча. - Иди-ка сюда, черт старый. Ты знаешь, что никому нельзя вылезать из крепости без разрешения? - Рази? - притворно удивился казак. - Вот тебе и "рази"! Пей досыта, - велел комендант, - ты заслужил это. А потом пойдешь за мной и сдашь воду в госпиталь. Я вашу контрабанду прихлопну, водохлебы пузатые! В эту ночь случилось несчастье: у гренадера Хренова, постариковски бережливого, сохранились на дне фляжки еще два глотка воды. Когда дед прилег вздремнуть, один из вольноопределяющихся, некто Заварзин, из дворян Масальского уезда, мучимый жаждой и не находя в себе смелости сбегать к реке, тишком отвязал флягу от пояса Хренова. Вора тут же поймали, начали бить, жестоко и страшно. Казалось, укради он золото, и никто бы даже не осудил его, - черт с ним, с золотом! Но это были всего два глотка воды, цена которым - сама жизнь, и потому когда старик Хренов стал заступаться за избиваемого, то его просто грубо отшвырнули в сторону: - Проваливай, дед, пока самому не попало! Встревоженная шумом, Аглая Егоровна вышла во двор. Узнав, в чем дело, перепуганная свирепыми выкриками, она обратилась к Штоквицу: - Ефрем Иванович, почему вы стоите? - А что, по-вашему, я должен делать? - Ведь они убьют его! - И правильно сделают. |
