|
.. - Трепло ты, - строго заметил ему солдат Потемкин. - Хуже, чем в Баязете этом, и собаке не приснится. А только вот, братцы, им-то в Болгари еще топай и топай, пока до султана доберешься, а мы, слава богу, уже по земле его ходим. И никакой черт нас из эвтой дыры не выкурит! Подошел канонир Кирюха Постный, присел на карточки. После того как его "Турчанка поцеловала", парень стал здорово заикаться: - Ко-ко-ко-ко... - вставил он в разговор свое слово. - Чего? - спросил Дениска. - Ко-ко-ко-ко... Хренов обнял парня, погладив его по волосам. - Кудахтай, мила-ай, - сказал он. - Может, и яичко снесешь. Оно бы нам совсем кстати... - Коли подумаю! - вдруг выпалил Кирюха. - Та-та-так и сам боюсь... Сла-сла-славяне-то ведь и не ве-ведают, какую мы тут муку-ку-ку за них принимаем! - Узнать бы, - поразмыслил Потемкин, - далеко ли они там шагнули? Может, пока мы сидим тута, султан ихний Абдулка Хамитов уже и "аману" просит? - А вот слышал я, - начал Дениска, - будто Абдулка этот баб нисколько не любит. По мужикам шляется! Потемкин сплюнул в угол: - То содомский грех. Он из Вавилона пошел. Нам, русским людям, даже беседовать об этом не подобает... А что это, братцы, я вот давно замечаю, наш барончик-то все по ночам на фас вылезет и ходит, ходит. Голову опустит, руки эдак склещит назади, и... Подшибут его турки! - Он офицер первостатейный, - отозвался Участкин. - Даром что благородный, а поболе бы таких, как он, было! От него солдат слова дурного не слыхивал. У самого сюртучишко-то уже насквозь просвечивает, а он все жалованье свое, до последней копейки, в солдатский котел отдавал! И любо же было слушать, как с Пацевичем он сцепится... Хренов шепотком вставил: - Пацевича-то, говорят люди, того... из наших кто-то на мушку взял! Только вот не знают - кто бы это? На Карабанова указывают! - Я видел, - сказал Участкин, - первая-то пуля от турок прилетела, даже погон отхватила ему. А вторая-то... Потемкин зажал ему рот ладонью: - Поговорили, и будя! Дело не нашенское - господское. И коли убрали его, значит, им виднее, за что!.. На крыше под ногами Клюгенау похрустывал свинцовый настил. Турецкие пикеты обрызгали стены мелко нарубленными "жеребьями", и Потемкин выглянул в бойницу софита. - Ваше благородие, Федор Петрович! - позвал он Клюгенау. - Час уже поздний, шли бы вы отседова... Клюгенау спустился по лестнице в придел госпиталя, где в ожидании Сивицкого уже собрались офицеры. Ватнин тоже был тут; побрякивая в потемках ножнами шашки, он рассказывал о своей дочке: - Папа, говорит она мне, так нужно, и ты мне не перечь. Ну, ладно. Дите-то родное, окромя нее, и никого боле нет у меня. А что поделаешь? Пустил ее... Потом целых два года письма от нее получил. В этаких красивых конвертах. Я, бывалоча, от скуки все письма ейные по столу раскладу. Хожу и любуюсь. - У меня невеста, - сказал Евдокимов. - Она учится в Женеве... Боже мой, узнает ли она когда-нибудь, что мы здесь пережили, господа? - А зачем ей все это? - хмуро отозвался Карабанов. - И никому до нас нет дела. Нас просто забыли. |
