|
Благодарю покорно. Лучше портянку изрублю к табак и выкурю... К врачу, шатаясь, словно тень, приблизился солдат. - Э! - сказал он, показывая ему белый язык. - Большая лопата. Иди, братец. Но солдат не уходил. - Э! Э! - говорил он. - Так чего тебе надо? - Э!.. - Ну, ладно. Так и быть. Скажи, что я велел. Три ложки воды пусть даст госпожа Хвощинская. Солдат ушел. - Вот и все время так... Эй, эй! - окликнул врач одного солдата. - У тебя курить не найдется? - Откуда? - спросил солдат. - Да, тяжело... Отец Герасим, босой, в рваной солдатской рубахе, пробежал мимо, неся в руке кусок яркого мяса. - Где раздобыли, отец? - спросил Некрасов. - Лошади, - ответил священник, воровато оглядываясь. - Лошади падать стали. - Какой же сегодня день? - Семнадцатый, господа. Семнадцатый... Помолчали. Каждый думал о своем. - Штоквиц говорит, будто котенок у него сбежал. Некрасов понимающе улыбнулся: - Дальше комендантского желудка бежать ему некуда! - Я тоже так думаю, - согласился Клюгснау. - Где же достать покурить? - спросил Сивицкий. - Дениски нет - он бы достал. - Дениска теперь далеко... Опять замолчали. Говорить было трудно. Языки от жажды едва ворочались во рту. - Ну, ладно. Надо идти, - сказал Сивицкий и пошел. - Хороший он человек, - призадумался Некрасов" К ним подошла цыганка, оборванная и страшная, но еще молодая. Худые ноги ее осторожно ступали по раскаленным камням - Сыночку моему... - сказала она и сложила pvny .лодочкой - Чего же тебе дать? - спросил Клюгенау. - Дай, - ответила цыганка. - У меня ничего нет. - У тебя нет, добрый сердар... Где же тогда мне взять? - Сходи на конюшню. Может, получишь мяса, С плачем она скоро вернулась обратно: - Не дали мне... Ты - дай! - Почему же именно я? - спросил Клюгенау. - А я вижу... по глазам вижу: тебе ничего не нужно! Ты дашь... сыночку моему! От цыганки едва избавились, и Клюгенау загрустил: ему было жалко эту мать и женщину. - Нехорошо получилось, - сказал он. Потресов вышел из-под арки, мигая покрасневшими глазами. - Что с вами, майор? Артиллерист, скривив лицо, всхлипнул: - Вы знаете, так жалко, так жалко... Бедные лошади! - А много пало? - Вчера Таганрог, этакий был забияка. Потом верховая кобыла Фатеж и две пристяжных - Минск и Тихвин... Вошел я к ним, бедным, а они лежат и... И головы свои друг на друга положили, будто люди. Как их жаль, господа! Ведь они еще жеребятами ко мне в батарею пришли. Смешные такие, миляги были... - Шестнадцать дней без воды - предел для лошади, - заметил Клюгенау. |
