— Так ты же хозяина своего защитишь. Ты же вон какой сильный.

— Я такой, — легко согласился бес. — Еще храбрый и скромный. И лупил я тебя вполсилы, все же женщина. Понятие имею. Ты, кстати, вообще одна или какой-нибудь хмырь к тебе ходит?

— Так, Гриша, не в ту степь уехал, — сказал я. — Давай заключим договор. Мы тебя развязываем, а ты не убегаешь, не пытаешься нам навредить или убить.

— Куда ж я убегу из своего дома, рубежник? — удивилась Марфа. — Но если тебе так станет спокойнее, то давай.

— И меня, кстати, Матвей зовут. Будем знакомы.

— Григорий, к твоим услугам, — встрял бес, радостно улыбаясь.

Вот удивлялся я своему приживале. Как только тот понял, что ситуация изменилась и мы вроде как начали торговаться, сразу сменил гнев на милость. Потому что кикимора какая ни есть, а все же женщина. И именно ее Григорию только и не хватало.

Я вот, к примеру, так до конца не понимал: бес с кикиморой могут, как бы это сказать помягче… взаимодействовать? То, что Григорий мог с кем угодно, — так это сексуальное отклонение. Вопрос-то в другом.

Слово за слово, но договор мы все-таки заключили. При этом кикимора выказала свою покорность, готовая на любые условия, лишь бы с нее стянули сеть. А когда ту убрали, повела себя согласно договору. Даже больше. Сначала поднялась, затем поклонилась в пояс, а уже после повела нас наверх, на второй этаж.

Бес следовал за ней, беззаботно пытаясь презентовать себя с лучшей стороны. Я же шагал, держа руку на ноже. Не скажу, что Марфа вызывала какие-то опасения. Как раз наоборот. Просто я привык, что теперь живу в мире, где самая неожиданная вещь может попытаться тебя убить. Хотя сейчас, напрямую, кикимора не могла действовать.

Мы дошли до просторной спальни, где царил величайший порядок. Идеально заправленная кровать, книги на полках, расставленные по цветам и размерам, стопкой сложенные тетради на тумбочке.

Однако смутило меня не это. Было в комнате нечто тяжелое, страшное, давящее. Это ощутили все — от молчаливого Митьки, ставшего еще испуганнее, до болтливого Гришки, который тут же заткнулся.

У меня и вовсе закружилась голова и запульсировало в висках. Последний раз такое было в военном музее Второй Мировой, где лежало реальное оружие, висела форма и хранились записи дневников. Не знаю, конечно, может, это я такой впечатлительный. Но у меня тогда так голову сдавило и замутило, что отпустило только на воздухе.

Вот и теперь было нечто похожее. Будто мы стояли на месте, где когда-то очень давно взорвалась небольшая атомная бомба. Фон ушел, выросли деревья, а вот ощущение чего-то ужасного осталось.

— Она здесь умерла, — сказала кикимора. — Умирала долго, с хистом, от того сильно мучилась.

— Неужели не могла никому отдать? — задал я простой вопрос.

— К ней приходили, — кивнула Марфа. — От воеводы, от семей. Но рубежник имеет право не отдавать хист против воли. Хозяйка считала, что ее промысел очень важный, семейный. И должен остаться в роду. Но ее племянница решила по-другому.

У меня было несколько вопросов. Что за хист такой, почему племянница отказалась? Или как умирают рубежники, которые не отдали промысел? Однако было понятно, что это тот максимум, которым способна поделиться кикимора. И на этом, как говорится, спасибо.

Марфа вытащила несколько книг на верхней полке, и моему вниманию предстало небольшое углубление в стене. Эдакий своеобразный тайничок. А что, разумно. Едва ли случайный гость начнет копаться в книгах.

Я на всякий пожарный прощупал все хистом. Может, там какая-то печать, и это ловушка? Но нет, видимо, все защитные заклинания закончились вместе со смертью Лады. Оно и понятно, рубежница была ивашкой, вроде как даже слабее меня.