Врановой опять кивнул, отправив кусок йогуртового торта себе в рот. Что-то мне подсказывало, что десертами в последнее время он баловал себя не часто.

— А я вот воспользовался. Это можно сравнить с детской игрой «Горячо — холодно». Как только я миновал места, где ты проходил, становилось тепло. Как только подбирался к дому — почти горячо. Но печать хорошая. Раза четыре мимо прошел.

Теперь удовлетворенно кивнул я. «Сизый морок» все же сработал. Но на опытного ивашку найдется не менее опытный ведун.

— Значит, в Финляндии дети тоже играют в «Горячо — холодно»? — зевнул я, пытаясь показать, что единственное чувство, которое вызывает этот разговор, — скука.

— Тоже играют, — спокойно ответил Врановой.

Вообще он даже производил ощущение… адекватного, что ли? Ну, такой обычный человек, разве что чересчур потрепанный и неухоженный. Потом, к примеру, от него несет. Вот только взгляд колючий, жесткий. Да и помнил я все, что он совершил. Поэтому не рассчитывал, что повелитель птиц вдруг станет ламповой няшей.

— В общем, ты молодец, нашел меня, возьми с полки пирожок. И что дальше? Ты всем своим видом показываешь, что будто бы не хочешь меня убивать.

— Теперь это не имеет смысла. Шуйский мне более не покровительствует. К тому же так вышло, что только ты сможешь мне помочь.

— Интересно, а вот мне это зачем?

Врановой отложил чайную ложку, звякнув ею о блюдце. И вытащил со Сова тетрадь. Мою тетрадь! Правда, это было не все. Еще он извлек знакомый короткий посох, положив его на стол. Мол, не делай ничего, о чем можешь пожалеть. Я намеки, которые касались моей жизни, понимал с полуслова.

— Сейчас, видимо, будет сделка века, так?

— Так, — согласился Врановой. — Только не сейчас. Ты достанешь у Инги сумрачный папоротник, а взамен я отдам тетрадь.

— Сумрачный папоротник? Ни разу не слышал. Это какое-то редкое растение?

— Редкое.

При этом слове что-то в глазах Вранового блеснуло. Разочарование, боль, злость — или все сразу. Но именно теперь, в этот краткий момент озарения, он вдруг опять стал самим собой. Тем жестоким и опасным рубежником, которого я знал.

— Почему тогда сразу не пошел к Инге?

— Она едва ли станет со мной разговаривать, — ответил Врановой. — К тому же я не уверен, что вышел бы живым после беседы с ней. Наши интересы несколько раз пересекались, и мы не смогли разойтись мирно.

— Тебе бы дипломатом работать. Если говорить проще, ты как-то хотел убить ее приспешницу, но не получилось, не свезло.

— Все гораздо сложнее, — он зло посмотрел на меня.

И я осекся. Словно действительно за словами Вранового была какая-то своя правда.

— Договор такой: ты приносишь три листа сумрачного папоротника, а я отдаю твою тетрадь. Обещаю не пытаться убить тебя или причинить вред. И ты ответишь тем же. А после я навсегда покину эти земли.

— Вернешься в Суоми?

— Это неважно, — отрезал Врановой, в довершение своих слов рубанув ребром ладони по воздуху. — Только важное условие: никаких разговоров с воеводой и ратниками. Иначе мои дни сочтены. Ну так что?

Сказать, что я сомневался, — ничего не сказать. И хотелось, и кололось. Очень сильно. Я всеми фибрами своей души желал вернуть тетрадь, но уверенности в переговорщике не было никакой.

— Не знаю, можно ли договариваться с врагом, — стал я рассуждать вслух.

— Ты очень молод и неопытен, захожий.

Почему-то именно эта моя фраза понравилась Врановому. Он будто даже расслабился.

— В финском есть пословица: «У человека нет врагов, лишь друзья, с которыми он еще не познакомился».