Вот чего бы мне меньше всего хотелось — так оставлять свои вещи в «Рейндже». И не потому, что я не доверял Михаилу или местным чужанам. Просто там была нужная мне нечисть, которая могла подсказать в случае чего. Речь, конечно, шла о Лихо, а не тех двух балбесах, которые сидели на головах друг у друга. Но ничего не поделаешь, пришлось топать с пустыми руками.

Правда, возле волота возникла небольшая заминка. Ткач остановился и отрекомендовался, будто стоял перед каким-нибудь князем. Пусть не Великим, но явно голубых кровей.

— Михаил Семенович Писарский, окольничий Великого Князя Новгородского Святослава Пятого.

Волот посмотрел на Ткача, казалось бы, совсем отсутствующим взглядом. Однако после минутной (не меньше) паузы, все-таки тяжело поднял дубину и несколько раз ударил себя по нагруднику. Жесть какая, это он каждый раз так делает, когда кто-нибудь на аудиенцию приходит? Надеюсь, синяков не остается?

Зато звук от удара вышел знатный. Мне казалось, его услышали все в промзоне. И даже те, кто этого делать не хотел.

Довольно скоро к нам выскочил высокий, худой и какой-то невероятно вертлявый ведун. Он поприветствовал Ткача почтительным поклоном, после чего встал перед волотом и громко, словно глухому старику, прокричал.

— Люди Князя, слышишь? Их надо пропустить! Князя люди.

Волот нехотя отошел в сторону, давая пройти Ткачу и мне, а затем вновь занял свое место.

— Как добрались, Михаил Семенович? — сразу накинулся вертлявый на кощея.

— Спасибо, хорошо.

— Великий Князь с гостями вас уже ожидает. Я же тут на хозяйстве, сами понимаете. Не каждый день Сам приезжает. Туда пойди, там проверь, волот еще этот. Они же только меня, да Богдана Ефимовича слушают. Когда договор с ними заключали, так порешили. Всех волотов тогда вывели на нас с воеводой посмотреть, запомнить. Ох, и натерпелся я. Тут даже оказия произошла, Великий Князь приехал, а эта образина его не пускает. Молчит, сопит, но не пускает. Пришлось Святославу Александровичу ожидать, пока Богдан Ефимович выйдет. Так неудобно было…

Встречающий болтал без умолку, как сорока. И что еще интереснее, на меня он даже внимания не обращал. Мол, мало ли кто с кощеем ходит, чего, теперь со всеми здороваться, что ли?

Пока мы шли, я разглядывал широкую лестницу, потолок с углублениями разной формы, даже не знаю, как это называется, деревянные панели и массивные двери с изображением бараньих голов. Короче говоря, мрамор, дерево, здоровенные окна — типичный дворцовый Питер. Конечно, любопытно встретить его здесь, почти на отшибе Васьки, но чего только в мире не бывает. Теперь-то я знаю.

Но что мне не нравилось — это множество печатей, буквально висящих в воздухе, порой даже переплетенных меж собой. Парочка вспыхнула, когда мы вошли, но лишь на мгновение. Может, они как-то просканировали нас или что-то в этом роде. Убедились, что и я, и Ткач — новгородские княжьи люди, вот и успокоились. Но даже с тем, которые остались, идти было неприятно. Словно под водой каждый шаг делаешь, а тебе на плечи давит тяжеленный акваланг.

Вертлявый ведун довел нас до белого зала, после чего оставил и скрылся с такой скоростью, будто где-то что-то горело.

— Это кто? — только и спросил я Ткача.

— Местного воеводы помощник.

— Всего лишь ведун, — протянул я.

Мое замечание было отмечено не на пустом месте. Пока мы вышагивали по особняку Брусницыных, нам по пути попалось пять или шесть рубежников. Кое-кто поздоровался с Ткачом, другие едва кивнули головами. Штука в том, что все из них были кощеями. Оно и понятно, это все-таки не Выборг, целый Петербург. Тут только ведуны у них, наверное, от сырости заводятся.

— Да, рубежник не сильный. Но хозяйственник крепкий. Его даже в Новгород переманить пытались, не получилось.