Я отшвырнул ногой продолжавшую дергаться нижнюю часть тела вурдалака в зияющее жерло шахты и повернулся к верхней.

Кровь у вурдалаков не красная, поэтому обугленный торс сделался черным и коричневым как гамбургер, упавший с гриля на угли. Он бился, визжал и даже сумел перевернуться на спину. При виде меня он в отчаянном жесте выставил руки перед собой.

– Пощады, о Великий! – выкрикнул он. – Пощады!

Шестнадцать лет.

Господи Иисусе.

Секунду-другую я смотрел на вурдалака сверху вниз. Я не хотел убивать его. Это и вполовину не искупило бы зла, которое он натворил. Мне хотелось порвать его в клочки. Мне хотелось вырвать его сердце. Мне хотелось растоптать его ногами в труху. Или вонзить пальцы в его глазницы – глубоко, до самого мозга. Мне хотелось растерзать его ногтями и зубами и плюнуть ему в лицо его же собственной проклятой плотью. В общем, чтобы он умирал долго и мучительно.

Пощады – нет не от Гарри.

Я снова накопил немного Адского Огня и прорычал несложное заклинание, каким воспламеняю обычно свечи у себя дома. Укрепленное Адским Огнем, направляемое моей яростью заклятие устремилось в тело вурдалака и подожгло его подкожный жир, и нервы, и сосуды. Они вспыхнули как фитили, питаемые не воском, но всем телом обезумевшего от боли вурдалака.

Я нагнулся, взял вурдалака – вернее, его верхнюю половину – за остатки одежды и, не обращая внимания на вырывавшиеся там и здесь из-под кожи вурдалака язычки огня, поднял его на уровень глаз и заглянул ему в лицо. Потом заставил посмотреть на тела. Потом снова повернул лицом к себе и сам не узнал своего голоса, таким диким, звериным он сделался.

– Никогда, – произнес я. – Ни-ког-да больше.

И бросил его в шахту.

Секундой спустя он вспыхнул ярким пламенем – это встречный поток воздуха раздул тлевшее внутри его тела пекло. Я смотрел ему вслед, слышал его полный боли и ужаса вой. Потом, где-то далеко-далеко внизу он ударился о что-то. На мгновение он расцвел огненным цветком, потом пламя медленно погасло. Разглядеть детали я уже не мог; во всяком случае, там ничего не шевелилось.

Я оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть пробиравшегося через остатки деревянной перегородки Рамиреса. Мгновение он смотрел на меня, стоявшего в дымящейся ветровке над шахтой, в глубине которой что-то еще багрово светилось. В воздухе стоял острый запах серы.

Рамирес редко не находится, что сказать.

Так вот, мгновение он смотрел на меня. Потом взгляд его упал на мертвых детей, и он коротко, резко охнул. Плечи его дрогнули. Он припал на колено и отвернулся от меня.

– Dios…

Я подобрал с пола посох и побрел к выходу из шахты.

Рамирес догнал меня, когда я спустился по склону на несколько ярдов.

– Дрезден, – произнес он.

Я не обернулся.

– Гарри!

– Шестнадцать, Карлос, – прохрипел я. – Шестнадцать лет. И эта дрянь убила их меньше, чем за восемь минут.

– Гарри, подожди.

– О чем я, черт подери, думал? – огрызнулся я, щурясь на солнечный свет. – И посох, и жезл, и вся моя гребаная амуниция лежали в палатке. Война ведь, чтоб ее.

– Все было спокойно, – возразил Рамирес. – Мы уже два дня здесь. Ты никак не мог предугадать того, что случилось.

– Мы с тобой Стражи, Карлос. От нас ждут защиты. Я мог хоть немного начеку держаться.

Он обогнал меня и заступил дорогу. Я остановился и недовольно нахмурился.

– Ты прав, – сказал он. – Это война. И всякие пакости случаются с людьми, даже когда никто не делает ошибок.

Не помню, чтобы я сделал это сознательно, но руны на моем посохе снова начали наливаться багровым светом.