Губы перестали шевелиться, но до меня донеслась – слабо-слабо – мысль.

– Гарри?

И вдруг до меня дошло: те, прежние мысли отличались от этой.

– Просто сидеть, – бормотала она. – Еще недолго. Я больше не буду обузой. Посидеть, подождать, и от меня никому больше не будет вреда. Никого не подведу. Все кончится, и я отдохну.

Это мало напоминало голос Элейн. Была маленькая, почти неуловимая разница. Это звучало как… как если бы кто-то изображал голос Элейн. Очень похоже, но не она. Слишком много крошечных несовпадений.

И тут я понял.

Это Скави нашептывал ей в голову мысли об отчаянии и безнадежности – точно так же, как Рейты нашептывают про страсть и похоть.

На нее напали.

– Элейн Лилиан Меллори! – кричал я, и голос мой гремел у меня в голове как хороший гром. – Я Гарри Блекстоун Копперфилд Дрезден, и я умоляю тебя услышать меня! Услышь мой голос, Элейн!

Последовала потрясенная тишина, а потом голос-мысль Элейн произнес, отчетливее чем в прошлый раз:

– Гарри?

Одновременно с этим ее губы шевельнулись.

– Какого черта? – произнес голос не-Элейн.

Взгляд Элейн метнулся ко мне, встретился с моим – и помещение вокруг нее вдруг обрело кристальную четкость.

Она находилась в ванной гостиничного номера, в ванне, раздетая.

В воздухе клубился пар. Кровь шла из глубокого пореза у нее на запястье. Вода в ванне покраснела. Лицо ее было бледным как Бог знает что, но взгляд еще не затуманился. Пока не затуманился.

– Элейн! – заорал я. – На твою психику напали! Присцилла – Скави!

Взгляд Элейн расширился.

Кто-то с силой хлестнул меня по щеке.

– Гарри! – донесся до меня крик.

Мир разлетелся на части, а потом вернулся обратно, почти оглушив и ослепив мои не готовые к этому ощущения. Жучок стоял поперек нескольких стояночных мест перед мотелем, обе двери были распахнуты, и Мёрфи, держа в одной руке пистолет, другой трясла меня за шиворот ветровки.

– Гарри! Очнись!

– А, – пробормотал я. – Приехали…

Шатаясь, выбрался я из машины и забрал из салона свои причиндалы. Молли перебралась за руль.

– Ну? – спросила Мёрфи. – Связался?

Я открыл рот, чтобы ответить, но прежде, чем я успел произнести хоть слово, все огни вокруг нас потускнели. То есть, не погасли совсем, но как-то съежились – ну, как пламя керосиновой лампы, когда прикрутят фитиль. Или перекроют воздух. Кто-то, такой большой, что один вдох его лишает кислорода все огни вокруг.

Так вот, кто-то большой сделал глубокий вдох.

А потом голос, звонкий от гнева разрезал тишину с силой, взметнувшей пыль с земли:

– FULMINARIS!

Блеснула бело-зеленая вспышка, такая яркая, что мои не до конца еще проснувшиеся органы чувств откликнулись на нее физической болью, послышался грохот, которому позавидовала бы треш-металловая группа, и часть лицевого фасада гостиничной секции, весь первый этаж отлетел от чертова дома и рухнул на землю.

Я успел выставить защитное поле, прикрыв от обломков себя самого, Мёрфи и ветровое стекло Жучка, из-за которого смотрела на это безобразие, вытаращив глаза, Молли. Град деревянных и каменных обломков редел, и уже через секунду или две мне удалось разглядеть изломанную человеческую фигуру, лежавшую на краю тротуара головой на проезжей части. Свитер с высоким горлом горел, и волосы Присциллы – точнее, то, что от них осталось – почернели и стали дыбом. Она поспешно, в панике сорвала с себя свитер, под которым обнаружились лифчик с накладным бюстом.