– Всему свое время, – буркнул я. – Ты правь.

А потом я закрыл глаза, сосредоточился и приступил к делу, надеясь, что мне удастся докричаться до Элейн – и что она еще жива, чтобы меня услышать.

Глава ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Я закрыл глаза и по очереди, одно за другим отключил чувства. Первыми исчезли запах машины и Мёрфиного дезодоранта. Хорошо еще, Молли все-таки извлекла урок из первой попытки прятаться под завесой, поскольку во второй раз духами уже не пользовалась. Затем исчезли звуки. Старый, раздолбанный движок Жучка, шум шин по неровностям дороги, свист встречного ветра – все стихло. Огни вечернего Чикаго тоже перестали давить на мои закрытые веки. Исчез и противный привкус страха во рту. Я целиком сосредоточился на чуть видоизмененном, но давно знакомом заклятии.

Элейн.

Я обращался к образу, ничем не отличающемуся от тех, старых. Элейн, какой она была, когда мы с ней впервые заглянули в душу друг другу, только теперь на образ школьницы, в первый раз раздевшейся перед любимым, наложился образ женщины сильной, благородной и бесконечно хладнокровной. Черт, да я ведь уже тогда мог бы догадаться, что этот угловатый, заливающийся краской по поводу и без подросток превратится в воплощение достоинства, уверенности, красоты и ума. Ну, положим, насчет последнего тогда и могли бы возникнуть сомнения – судя по выбору первых бойфрендов; впрочем, мне-то с моим умением наступать на грабли почти по любому поводу, вообще лучше молчать.

О чем мы тогда не знали – так это о боли.

Конечно, мы в детстве имели дело с таким, о чем большинство детей и не представляют. Конечно, Джастин за свои педагогические методы вполне заслужил почетной грамоты имени маркиза де Сада. И все равно мы тогда не догадывались, что вся взрослая жизнь будет состоять из боли. Из ее преодоления. Тебе больно. Ты справляешься с болью и идешь дальше. И очень велик шанс того, что тебе снова будет больно. И каждый раз ты узнаешь что-то новое.

И каждый раз ты выходишь из испытания чуть сильнее, и в какой-то момент понимаешь, что у боли больше оттенков вкуса, чем у кофе. Есть боль маленькая, пустая, которую испытываешь, оставляя что-то за спиной – делая новый шаг, уходя от чего-то знакомого и безопасного в неизведанность. Есть боль большая, ревущая, сметающая все твои планы и ожидания. Есть мелкие, острые боли от неудач – и менее острые от удач, которые не принесли тебе того, что ты от них ожидал. Есть яростные, оглушительные боли от сломанных надежд. Есть даже приятные боли, когда ты находишь людей, даришь им свою любовь, радость, счастье. Есть ровная боль сочувствия, когда ты стоишь рядом с раненым другом, помогая ему справляться со своей болью.

И если тебе очень, очень сильно повезет, ты испытаешь редкую, обжигающе горячую боль, какую испытываешь в момент наивысшего торжества, или счастья, или славы – понимая, что это не продлится долго, хотя и запомнится на всю оставшуюся жизнь.

Люди обыкновенно боятся боли, поскольку забывают одну очень важную вещь: боль – признак жизни. Не больно только мертвым.

Боль – это часть жизни. Иногда значительная, иногда не очень – но в любом случае, это часть большой мозаики, мелодии, игры. Боль делает две вещи: она учит тебя, говорит тебе, что ты жив. Потом она проходит, оставив тебя изменившимся. Иногда она делает тебя мудрее. Иногда она делает тебя сильнее. Так или иначе, боль оставляет отметину, и все важное, что случается с тобой в жизни, в той или иной степени связано с ней.

Добавить боль к образу Элейн вовсе не означало воображать себе всякие ужасы, картины насилия, страдания и муки. Это мало отличалось от работы живописца, добавляющего новый цвет, чтобы изображение приобрело глубину и резкость, которых ему недоставало для жизненности.