Ася молча смотрела в окно – на снег, подсвеченный фонарями. Когда я объявилась, она радовалась, теперь – снова загрустила, конечно, из-за Пэтуха, черт его возьми. Зло берет иногда, Макс: прислал через какого-то сослуживца письмо, даже уговорил вложить в тетрадь. Неужели сам не можешь вырваться? Ну хоть разок? Ах да, это же вроде считается дезертирством. Извини. А тогда, глядя на Асины низенькие хвостики, я подумала, что, скорее всего, больше Нового года ввосьмером не будет. И ничего не ощутила.

Президент сказал речь, пробили часы, и мы еще выпили. За двенадцать ударов перед глазами пронесся весь год, увы, не как пестрый калейдоскоп, а как червяки фарша через мясорубку. Телевизор вернулся к обычному занятию – показывать околесицу, какой-то концерт. Мы выключили его и выволокли на свет божий древний кассетник. Кассеты были всё больше рок, старый, не всеми из нас любимый. Но Левка, конечно, поставил что надо. Снова Цоя. И все было хорошо, пока не заиграл «Апрель», под который меня совсем накрыло.

«Над Землей мороз. Что ни тронь – все лед».

Где ты, наш апрель? Где ты, апрель этого мира?

Я взяла начатую бутылку шампанского, выскочила на улицу и там, на широком дворе, просто легла на снег.

Она набрала номер Кирилла и поговорила с мальчишками – узнала, что Дорохов все еще жив и, возможно, будет бороться. Закрыла глаза, не ощущая ни облегчения, ни холода, и прислушалась к себе. Она была точно маленькое черное пятно в большой белой дыре. В природе же вроде есть не только черные, но и белые дыры. Так Сашка говорила, которая теперь хорошо разбиралась в астрономии.

Сашка… она была сегодня самой бодрой. С одной стороны, как всегда, а с другой – иначе. Мало заговаривала сама, больше слушала и поддерживала разговоры. Не пела, хотя раньше любила попеть. Марти понимала ее. Подруга, конечно, устала быть на ролях суперклея, вероломно оставленных Максом. Она ведь была. Как минимум, не давала совсем завянуть Аське, с истерики которой и начала твориться хрень. «С истерики»… Марти попыталась это вспомнить, и стало стыдно. Да нет, конечно, нельзя это так называть. Да, Ася расстроилась, да, захотела побыть одна, но вообще-то не нужно валить на нее долбоебизм Макса. А на Макса не стоит валить факт, что…

Марти моргнула. Какой факт?

«Не хочу об этом думать», – запротестовал мозг, и Марти над ним смилостивилась. Испытаний и так хватило: перелет, Ника и… Сережа. Вот тот бедный рыжий мальчик, чью фотку и чей номер Марти отыскала у Дорохова в телефоне.

«Вы только не пугайтесь, Сергей, вы меня не знаете, но вашего папу…»

Она зажмурилась. Ярость захлестнула волной. Как жаль, что она не может перестать быть маленьким черным пятнышком в белой дыре и превратиться в проклятье. Огромное страшное проклятье, которое пролетит бесконечные расстояния, преодолеет все преграды и падет на голову тому, кто возомнил себя вправе распоряжаться чужими жизнями, прошлыми и настоящими. Как отнять у него эту власть? Как?

– Every time I look at you I don’t understand… – тихо раздалось со стороны дома.

Заскрипел снег, и Марти открыла глаза. Конечно, Джей Си. И только один человек обожал мюзикл «Иисус Христос – суперзвезда» так же, как Марти, и мог разговаривать фразами из арий Иуды и Иисуса.

– Why you let the things you did get out of your hand. – Она села, и Лева набросил на нее свою куртку. – Да сама не знаю, почему, Лёв. Так получается.

Он сел рядом. Отхлебнул из бутылки. Поморщился:

– Кислое.

– Как наши рожи, – подколола Марти, и он все-таки прыснул. – Что, Лёв? Адский год, да? Страшно начинать следующий.