Он перестал смеяться и посмотрел на нее в упор. Какие все-таки странные темные глаза, и вообще, как есть – сумасшедший ученый. Ну разве что слишком нетщедушный.

– Ты помнишь, почему Балто никак не давали тащить ту упряжку, хотя он был сильнее и быстрее Стила? – вдруг тихо спросил он. Марти вспомнила легко.

– Потому что в нем текла кровь волков, и даже он сам ее сути не понимал.

Лева молчал и улыбался. Снег сверкал в его растрепанных волосах.

– А что случилось потом? – спросил он наконец.

– Балто победил, – снова вспомнила Марти. – Но только когда услышал других волков.

Лева кивнул и поднялся. Взял бутылку, глянул на дом.

– Пойдем еще выпьем чего-то нормального. Дэн пока не спит. Ждет тебя.

Ладонь, за которую Марти ухватилась, была теплой и шершавой. Без волчьих когтей, зато вся в мелких рубцах и ожогах. Марти встала. И вдруг вспомнив, о чем не рассказала пока Нике и остальным, поняла, что Лева прав.

Волк – или волки – скоро объявятся. И правила игры станут другими.

02.02.2007. Дэн

Я ненавижу это состояние, когда много дурных предчувствий, мало светлых мыслей и плохо спится. Все время вспоминается что-то нехорошее, что-то витает в воздухе. Ты будто в застоявшемся подмерзшем болоте, но понимаешь: долго ты здесь не пробудешь. Сейчас рванет. А что рванет?

Недавно кое-что все-таки произошло. Точнее, я кое-кого встретил, и это было странно. Потому что в странном месте. В странное время. И говорили мы тоже о странном.

Он прибрался на могиле, положил цветы и присел на скамейку неподалеку – порисовать. Задумчиво вгляделся в заросшую молодыми деревцами аллею и понадеялся, что деревца – сирень. Учитель любил ее, особенно белую; она часто появлялась на его работах. Но точно Дэн не знал: ему не приходилось бывать на местном кладбище.

Теперь он приходил сюда почти каждую неделю. Смахнуть снег, навести порядок, просто подумать. Его не отпускала горькая мысль: вот они, разговоры ученика с учителем. Вот такие, немые и бессмысленные, а ведь могло быть иначе. Если бы он не решил внезапно взрослеть. Если бы не подумал, что восхищение этим человеком какое-то ненормальное и вдобавок отнимает слишком много времени. Если бы…

Флорентийский в его голове посмеивался на этих мыслях. Почему-то Дэн был уверен: на него совсем не злятся. Скорее ему сочувствуют.

Руки мерзли, но он привычно открыл блокнот. Именно тут он все пытался, пытался придумать учителю достойный надгробный памятник. Скоро ведь можно будет заказать. Дорого, но Левка настоял, сказал: «Слушай, если бы не он, может, у нас и не было бы такого крутого тебя. Я поставлю. Не захочешь помогать – выберу на свой вкус какое-нибудь уродство». Они много спорили – смешно подумать, в последний раз, вскоре после знакомства, они так ругались, кажется, из-за сыра! – но пришлось уступить. Левка на самом деле умел и любил сорить деньгами – и ему было чем сорить. От Дэна теперь требовалось одно – дизайн скульптуры. Сошлись на том, что нужна не очень большая, в духе католической готики. Дэн искал образ, но найти пока не мог.

Он увлекся и сейчас: ссутулился, низко наклонил голову, набрасывал штришок за штришком. Ангел. Прерафаэлитская дева, учитель любил прерафаэлитов. И… И…

– Не заживают раны или чешутся руки?

Карандаш выпал из пальцев. Незнакомый голос звучал одновременно смешливо и тоскливо. Дэн вздрогнул и повернулся. Прерафаэлитская дева стояла рядом с ним.

Нет, конечно, просто девушка, но какая! Высокая, с волосами необычного платинового цвета, собранными в косу. Коса несколько раз обвивала голову подобием лаврового венка. В чертах, тонких и величественных, чудилось нечто римское; лицо казалось чуть застывшим, скульптурным.