– Лезли? – медовым голосом уточнил он. – Значит, будете и отвечать. Не за это, так за что-то другое.

– Иван Леопольдович, – снова позвал его Левицкий и тоже довольно сильно смягчил тон в сравнении со всем, что говорил прежде. – А вы, прежде чем рычать, осмотритесь-ка хорошенько и подумайте, найдете ли союзников лучше.

– Союзников… – И снова он оперся на трость. В этот раз как-то устало. Посмотрел на Левицкого, на мертвое тело, потом почему-то на Марти, именно на Марти. – Какая-то свихнутая цыганка-фотомодель… судейский сынок, как я вижу по этой масти… и два невнятных опера. Команда-мечта.

– О-ой, а я не модель! – начала Марти не то ерничать, не то опять распускать хвост, но замученная Ника уже подошла и без особых церемоний подхватила ее под локоть. Отбуксировала к Крысу, поймала и его.

– Вам пора на пары, – заявила она не терпящим возражений тоном. И только у заградительных лент все же шепнула: – Спасибо. И простите…

За что она просила прощения? За эту встречу с неприятным человеком? Или за то, что до сих пор не поймала преступника? Думать об этом не хотелось.

Марти всегда была чокнутая, раз влюбилась когда-то в меня. И я сразу заподозрил неладное, когда всю дорогу до института она бубнила, какой Иван Рыков мерзкий мудак. В конце концов я прервал ее и сказал:

– Да-да. Тот еще злодейский злодей.

– Так не говорят, – запротестовала в ней филологическая дева.

– Но ему подходит, – ехидно возразил я. – Вредная вредина ты и злодейский злодей он. Вы друг друга стоили. Жаль, конструктива это не прибавило.

Марти зашипела и принялась меня пихать. И к лучшему: последнюю фразу она пропустила мимо ушей и не стала комментировать. Я и сам не могу объяснить себе, почему так остро среагировал на вид того парня. Да, жутко, что он напоминал Рея, но как бы он ни выглядел, меня ведь деморализовало другое. Сегодня утром он просто шел на работу. Шел на работу в чужой стране, которую, наверное, выбрал по любви. В стране, где его должны были защищать, как, в общем, и всех ее жителей. А теперь он лежал растерзанный, смотрел в небо, а два взрослых мужика над ним пытались выяснить, у кого круче яйца. Вот поэтому я и…

Впрочем, нет. Это в другой раз.

Вспомнив кое о чем, я после минуты тишины решился спросить:

– А что ты там говорила, будто он сошел с корабля? Это ты вежливо намекала на его психическую неуравновешенность? Типа «слетел с катушек»?

Марти долго и странно смотрела на меня, а потом коротко ответила:

– Да. Слушай, останови пораньше, мне надо прогуляться.

Похоже, и она крутила в голове что-то, чем не собиралась делиться. И я уступил – хотя, может, зря. Но, правда, я чувствовал себя скверно. Чувствую и сейчас, несмотря на то, в каком радужном настроении был вчера после одного важного разговора с деканом, а потом и с Его Честью. Какая тут радость?

Уезжая, я наблюдал, как Марти идет к корпусам института – мрачная, с прямой спиной, то и дело озирающаяся. Живая беда. Или жертва беды?

Я уже ничего не знаю.

– Разве это не называется утечкой мозгов? – Рей негромко рассмеялся в трубку.

Кирилл прислонился к стене универа и посмотрел в безрадостное серое небо. Было тепло. Ветер обдувал лицо.

– А еще это непатриотично, да, – подтвердил он. – Но, в конце концов, это мои мозги, и я решаю, куда им и всему остальному утекать.

– Мы будем тебе очень рады, – сказал Рей и добавил: – Я. Хотя, в целом, у нас обычно довольно скучно. Не знаю, насколько это простор для интернатуры.