Вот и Финн, похоже, решил сделать ставку на героическую смерть.

На следующее утро мы наблюдали, как он стоял на морозе. Нет, не на коленях, ибо ни один северянин не станет преклонять колени даже перед своими богами. Но Финн стоял с непокрытой головой, лицом обратившись на север. Он щедро сыпнул розовой «императорской соли» в кубок с медовухой и посвятил его Всеотцу Одину. Затем с силой вонзил острие своего меча в промерзлую землю и склонился над рукоятью. Мгновение спустя голова его запрокинулась, и в рассветное небо полетел жуткий, холодящий душу вой. Финн сдержал обещание, данное в подземной новгородской темнице.

Я смотрел на побратима и ощущал внутри себя тупую, ноющую боль. В голове теснились давние воспоминания — еще из той поры, когда я сам был в возрасте Ионы Асанеса и только-только успел вступить в Обетное Братство. Помню, как мы целую зиму бездельничали в Скирингсале, напропалую пьянствуя и растрачивая семя на местных рабынь. Наш тогдашний ярл Эйнар Черный держался в стороне — наблюдал за нами и строил далеко идущие планы. Наверное, ему тоже была знакома та боль, что сейчас гложет меня. Во всяком случае, он всегда выглядел печальным и одиноким.

С тех пор прошло не так уж много времени — я пережил всего две зимы после своего двадцатилетия. Но каким же старым я себя ощущал! Порой мне казалось, что даже седые замшелые камни моложе меня.

Мы провели в крепости еще двое суток. На рассвете третьего дня наш караван снова выдвинулся в бескрайнюю заснеженную степь. Мы держали путь на Саркел, оставив за спиной городище, в котором нашли свое последнее пристанище наши побратимы — Рунольв Заячья Губа и Торстейн Обжора.

14

Ближе к полудню медный диск солнца наконец-то умудрился пробиться сквозь свинцовую пелену облаков. Мы как раз подъезжали к небольшому взгорку, поросшему чахлыми, потемневшими от непогоды березками. Деревья были невысокими, едва ли в рост всадника, и казались непривычно-темными — словно каким-то непонятным образом втянули в себя собственную тень. И вообще, рощица производила неприятное, мрачное впечатление, наводя на мысль о неопрятной бороде, вылезшей на лице мира.

На подъеме движение каравана застопорилось. Повозки буксовали и скрипели, грозя рассыпаться. Истощенные лошадки еле тащили поклажу — ноги у них разъезжались на мерзлом грунте, и они поневоле останавливались, создавая заторы. Поскольку снега здесь было немного, мы решили снова поменять полозья на колеса. Ошибочное решение, как выяснилось. Земля настолько промерзла, что колеи казались отлитыми из чугуна. Телеги так подпрыгивали и тряслись, что ехать в них стало попросту опасно — того и гляди перевернешься. В результате все — даже самые уставшие и больные — вынуждены были идти пешком.

Мы с Гизуром остановились возле черного жеребца князя Владимира. За время пути несчастное животное так исхудало, что от него остались лишь кожа да кости. Однако князя это не волновало. Он внимательно всматривался в даль — туда, где за деревьями поблескивала темная лента реки. Это был Дон.

— Погляди, — молвил Гизур (дыхание вырывалось из него клубами пара и тут же замерзало сосульками вокруг рта), — в середине река кажется темнее. Это потому, что там она меньше промерзла.

— Никак оттепель грядет, — хмыкнул Добрыня.

Однако Гизур — большой знаток всего, что связано с водой и льдом — решительно помотал головой (сосульки тихонько зазвенели у него в бороде).

— Нет, — возразил он, — просто там лед взломан. Причем совсем недавно — не более часа назад.