— Река-то, похоже, судоходна, — прищурился Сигурд, выковыривая из своего серебряного носа лед, который мешал дышать.

— Вот и я о том же! — просиял Гизур. — Лодьи, что регулярно ходят в Саркел и обратно, не дают воде застыть.

Мы вышли к излучине Дона в том месте, где река плавной дугой сворачивает на восток, затем на юг и снова устремляется на запад, к берегам Меотийского озера. Поскольку водоем этот сравнительно неглубокий, хазары называют его Азовом, что означает «низкий». Если следовать вдоль гигантской излучины, то рано или поздно достигнешь Саркела (в нашем случае на это уйдет несколько недель).

Гизур имел все основания выглядеть довольным. Тот факт, что мы не заплутали на бескрайних просторах Степи, а вышли к судоходному участку Дона, являлся исключительно заслугой нашего кормчего. Это даже Абрахам — встревоженный и печальный после пропажи Морута — признавал. Ведь после того, как маленький булгарин ушел выслеживать амазонок и не вернулся, именно Гизур взял на себя роль проводника. Он постоянно что-то высчитывал, делал необходимые поправки и прокладывал наш путь по заснеженной пустыне, лишенной каких-либо ориентиров. И вот теперь, на берегу Дона, предстояло сделать выбор. Собственно, вариантов было всего два: либо долго и мучительно идти берегом реки, либо двинуться напрямик, рискуя увязнуть в смертельных объятьях Великой Белой Зимы.

— Пойдем длинным путем, — решил Добрыня. — И задерживаться в Саркеле не будем.

Спорить никто не стал. Все прекрасно понимали: появись там Владимир во главе шайки подозрительных оборванцев, тут же возникнут нежелательные вопросы. Например, что заставило новгородского князя в самый разгар зимы забраться так далеко от собственных владений? Ведь, что ни говори, а Саркел — или Белая Вежа, как называли город славяне, — лежит на самых границах державы Ярополка. И старший брат Владимира до сих пор пользуется немалой властью в здешних краях.

Все взоры обратились на меня. Где-то там, на бескрайних просторах безликой ледяной пустыни, лежала цель нашего путешествия — клад, к которому стремились все эти люди. И я должен привести их к гробнице Атли, руководствуясь рунами на своем мече. Я постарался изобразить на лице бодрую и уверенную улыбку, хотя сам такой уверенности не испытывал.

Мы с Гизуром снова вернулись к повозкам и уставшим путникам, которые едва переставляли ноги. Ездовые лошади не выдерживали тягот пути, и за последнее время число всадников резко уменьшилось. Теперь почти все шли пешком. Замотанные в кучу одежек, люди напоминали бесформенные кули, и со стороны трудно было отличить мужчину от женщины, воина от тралла.

— И что дальше, Торговец? — спросил Квасир, смахивая слезу со здорового глаза.

Торгунна поспешила к нему с какими-то примочками, но была отослана раздраженным взмахом руки.

— Твой глаз требует лечения, — попробовала она спорить.

— Мой глаз получает все, что ему требуется, — огрызнулся Квасир. — Оставь меня в покое, женщина! Ступай лучше повяжи.

Несколько мгновений Торгунна молча взирала на мужа. В ее темных глазах — цвета овечьего помета — появилось обиженное выражение.

— Похоже, настало время мне умирать, — пожаловалась она. — Какой смысл жить, если я не могу ничего предложить своему единственному мужчине?

Если она хотела разжалобить мужа, то, увы, просчиталась.

— Поступай, как тебе заблагорассудится, — прорычал неумолимый Квасир. — Надоело жить — можешь умирать… Мы как-нибудь справимся с этой потерей.