Абрахам долго молчал, что-то прикидывая в уме. Затем опустил взгляд и молча покачал головой.

Все посмотрели на Гизура. Тот пожал плечами и сказал с долей вызова в голосе:

— Я тоже признаю — и мне нисколько не стыдно! — что ничего не знаю о Великой Белой. И все мои морские навыки навряд ли помогут. Во всяком случае, я не могу обещать, что живыми-здоровыми доставлю вас в нужное место. Поэтому лучше идти вдоль реки.

Тут в разговор неожиданно вступил Квасир.

— Ха, да кому он нужен, этот хазарин! — воскликнул он. — Мы и без него пройдем по Степи. И будет это несложно — просто нужно двигаться по следам Ламбиссона.

Как всегда, мой побратим нашел решение, убийственное в своей простоте. Правда, от одной только мысли, какого рода следы предстоит нам отыскивать, кровь стыла в жилах. Но никто не желал в том сознаваться. По крайней мере вначале, когда мы только выступили в поход по Великой Белой Степи. После некоторых колебаний Абрахам тоже решил к нам присоединиться. Собственно, выбор у него был небогатый: либо отправиться вместе со всеми, либо остаться в одиночестве умирать на берегу реки. Ну, он и пошел, но уже на общих основаниях. На роль проводника Абрахам больше не претендовал.

И Великая Белая сразу же поглотила нас. Снег теперь шел беспрестанно: с утра до вечера в лицо летели мелкие колючие хлопья, назойливые, словно мошкара на болоте. Стоило разбить лагерь, как вокруг кострища моментально наметало высокие сугробы. Каждое утро мы просыпались засыпанными снегом и, с трудом стряхнув с себя оцепенение, медленно бродили внутри ненадежных убежищ из вадмалевых навесов. Первым делом мы выковыривали из-под снега и льда лошадиную упряжь, затем разводили костер и готовили нехитрую утреннюю похлебку. Проходило не менее трех часов, прежде чем мы снова были готовы тронуться в путь.

Обмороженные носы и пальцы стали обычным делом. Бьельви, Торгунна и Тордис теперь постоянно носили с собой остро оточенные ножи, чтобы сразу же срезать почерневшую плоть с пострадавших конечностей. Вначале мы двигались наугад, напоминая скопление муравьев на старой овчине. Затем, как и предсказывал Квасир, мы стали натыкаться на следы своих предшественников.

Это была настоящая тропа слез, проглядеть которую не смог бы даже слепой. Посреди снежных сугробов мы находили то кучу обломков, некогда служивших походной повозкой, то труп лошади, то иссиня-белые тела замерзших спутников Ламбиссона. Все это были маленькие узелки на той бесконечной ледяной веревке, на которой оказались подвешенными и мы сами. И всякий раз, наталкиваясь на очередной труп, я с тревогой вглядывался в искаженные черты. Сердце мое болезненно сжималось при мысли, что это может оказаться Коротышка Элдгрим.

Затем наступил день, когда небо выглядело необычно — оно было того же цвета, что и единственный глаз Одина. У меня возникла потребность облегчиться, и я отошел в сторонку (не теряя, впрочем, товарищей из виду). Здесь я натолкнулся на Олава, который неподвижно стоял, наблюдая за птицами. Маленькая фигурка, закутанная в грязно-белый меховой плащ, издали напоминала снежную колонну, выросшую на фоне темной земли.

Птицы повсюду следовали за людьми в ожидании поживы. Они летали вокруг нас, подобно тому, как голодные чайки кружат вокруг рыбачьей лодки. И точно так же, как и на море, люди пытались углядеть смысл в появлении и исчезновении птиц. Вот и сейчас несколько человек топтались неподалеку, желая услышать прогнозы Вороньей Кости.

— Так ты говоришь: если с запада прилетит еще одна птица, то случится нечто ужасное?

Голос Рыжего Ньяля звучал недоверчиво, однако недоверие это было сродни нынешнему льду на Дону — с виду прочное, а на деле подточенное изнутри.