Я вытаращился на них в изумлении. Финн смущенно скреб подбородок. Судя по всему, он был в курсе. Гизур тоже. Ятра Одина, да что ж такое? Выходит, все всё знали, кроме меня, их ярла… Впрочем, если я и должен на кого злиться, так только на себя самого. Все и впрямь происходило на моих глазах, и дай я себе труд подумать… Теперь-то все сложилось в цельную картину — каждый промах, который Квасир допустил со своим топором… его недавно появившаяся манера по-птичьи склонять голову… и эта грязная льняная повязка на глазах. Надо быть полным олухом, чтоб ничего не заподозрить.

Стыд и отчаяние мгновенно погасили мой гнев. Однако тут Гизур имел неосторожность прочистить горло, и я налетел на него с новой силой:

— А ты-то хорош, коровья задница! Ты должен был ее остановить. И его тоже! Ты хоть людей-то послал за ними?

Гизур пошатнулся от порыва налетевшего ветра, но тут же выпрямился и посмотрел на меня с мрачным спокойствием.

— Ты оставил Квасира за главного, — пожал он плечами. — Он командовал, мне оставалось лишь исполнять его приказы. Да, я отпустил Торгунну, но это лучшее, что я мог сделать в сложившихся обстоятельствах.

— Каких обстоятельствах? — взревел я, ничего не видя перед собой от ярости.

И тогда Гизур кивнул поверх спин побратимов — все они стояли в доспехах и с оружием в руках. Я проследил за его жестом, и то, что предстало моему взору, заставило меня мигом заткнуться. Потому что там, в заснеженной степи, я увидел мужененавистниц. Их было очень много — не менее трех сотен, отметил я тем краешком сознания, который пока еще работал. Во всяком случае, достаточно много, чтобы взять нас в кольцо. Проклятые амазонки заняли очень удобную позицию, расположившись по периметру замерзшего озера, посреди которого находился наш крохотный островок. Они неподвижно сидели на своих мохнатых лошадках и выжидали. Точно стая голодных волков, которая терпеливо ждет своего часа.

Нас было всего двадцать человек — последних оставшихся в живых побратимов. Все изрядно ослабевшие и потрепанные долгим путешествием по зимней степи. Я оглядел свое маленькое воинство. Лица осунулись, щеки запали, глаза воспалились и слезятся, из носа течет. Черные спутанные бороды тронуты изморозью — так что казалось, будто по щекам текут слезы. Я смотрел, как они стоят — эти люди, называвшие меня своим ярлом, — сгорбившись под заржавевшими шлемами, тощие колени торчат над грязными обмотками с заправленной под них соломой, костяшки на обмороженных руках покраснели и кровоточат.

И все же они уверенно держали в этих руках щиты и смазанные жиром копья, а начищенные лезвия клинков блестели, как новенькие. Мои хирдманны ухмылялись зловещими улыбками, как люди, которым некуда отступать. Они и впрямь даже мысли не допускали о том, чтобы бросить оружие и сбежать. Да что там говорить, если даже Фиск, не связанный с нами обетом, решительно супил брови.

На душе у меня потеплело. Я любил их всех, моих побратимов… а особенно Финна, который в тот миг закончил возиться со стрелами и решил высказаться от лица всего Обетного Братства. Оскалившись так, что на потрескавшихся губах выступила кровь, он объявил:

— Все-таки Один благоволит к нам, коли вернул оружие. Ну а мы уж сумеем его использовать. На сей раз эти чертовы бабы от нас не сбегут!

Самонадеянное заявление, особенно с учетом расстановки сил. Однако оно явно пришлось по душе побратимам: те одобрительно загудели, заколотили в щиты. Всадницы тоже в долгу не остались. Они ответили тем гортанным собачьим воем, от которого мурашки по коже пробегали. Вопль этот и раньше-то вгонял нас в дрожь, а уж теперь — помноженный на три сотни глоток — и вовсе производил жуткое впечатление. Я почувствовал, как внутренности мои сжались в холодный клубок.