Как часто бывает в плохую погоду, все замкнулись в себе. Когда вокруг холодно и мокро, хочется поглубже залезть в какую-нибудь берлогу — хоть и выстроенную внутри тебя самого, — сжаться в комок и терпеливо ждать окончания невзгод.

Хорошо, хоть ветер дул попутный. Почти всю дорогу парус оставался приспущенным до середины мачты, весла были втянуты внутрь драккара, и, тем не менее мы бодро двигались в юго-восточном направлении. В таких условиях людям ничего другого не оставалось, как лежать на палубе, завернувшись в непромокаемые спальные мешки.

Торгунна со своими рабынями, а также свора охотничьих собак — все они сгрудились вокруг меня под легким навесом, который достался мне в качестве привилегии ярла. И хотя он давал лишь иллюзию убежища, все равно мы предпочитали сидеть вместе. Мне приятно было ощущать тепло человеческих тел рядом. К этому добавлялось странное удовольствие от того, что тела эти принадлежали женщинам.

На время своего отсутствия я назначил Ботольва присматривать за усадьбой. Этот знак моего благоволения не произвел на него особого впечатления. Зато Ингрид буквально просияла, принимая от Торгунны ключи от хозяйства. Ее торжествующий вид сильно не понравился Квасировой жене. Она и так переживала, что вынуждена расстаться со своим приданым — массивным дубовым сундуком, в котором хранились льняные простыни, вытканные еще ее бабкой… А уж мысль, что приходится передавать управление домом посторонней женщине — ведь Ингрид даже не являлась моей женой, — и вовсе казалась ей непереносимой. А посему мне пришлось пообещать Торгунне, что, по возвращении, она непременно получит свои драгоценные ключи обратно.

— Сиди тихо и ничего не предпринимай, — наставлял я Ботольва, который слушал меня с кислой миной.

Он был обижен решением не брать его с собой (наверняка объяснял это своим увечьем — мол, конечно, кому нужны калеки в походе?). На самом же деле я стремился обеспечить себе крепкие тылы в Гестеринге. Я не хотел, находясь на чужбине, беспокоиться за оставленный дом. А основания беспокоиться у меня были, и весьма веские. Ведь у погибшего Тора имелось немало друзей в нашей округе, и неизвестно еще, на кого они возложат ответственность за случившееся. И, самое главное, что захотят предпринять. В таких неопределенных обстоятельствах лучше перестраховаться. А для этого мне были необходимы одновременно трезвый ум и храброе сердце. Предполагалось, что Ингрид обеспечит первое, а Ботольв — второе.

— Прежде всего, я хочу разобраться с Клерконом и вернуть сестру Торгунны, — втолковывал я ему, — а затем отправиться в Гардарики — на поиски Коротышки Элдгрима и Обжоры Торстейна.

Ботольв кивнул в знак согласия — как если бы все понял, однако я не обольщался на счет своего побратима. У него много достоинств, но вот особой сообразительностью он не отличался. По правде говоря, ума в голове Ботольва не больше, чем в лошадиной заднице. Однако время от времени он меня удивляет. Вот и сейчас Ботольв ненадолго задумался, а затем изрек:

— У ярла Бранда найдется много чего сказать по поводу этой истории… И боюсь, ничего из того, что он скажет, нам не понравится. Знаешь, Орм, тебе бы лучше придумать, как ему все изложить помягче. И сделать это до того, как он объявит тебя вне закона.

Видя мое изумление, Ботольв усмехнулся и добавил:

— Может, стоит продать свою усадьбу мне? Ну, скажем, за один желудь… или за одного цыпленка. А когда вернешься, выкупишь ее обратно. Таким образом…

— Единственное, чего я добьюсь таким образом, — прервал я побратима, — так это верной смерти. Да ярл Бранд голову с меня снимет за то, что я посмел торговать его дарами!

С минуту он обдумывал мои слова, а затем удивил меня еще больше.