Капрал щелкнул каблуками и ушел. Баум сказал:

— Какая ночь!

— Мой дорогой Бергер, скажите лучше: какой день! Самый удивительный в моей жизни.

— А впереди еще второй акт. — Баум зевнул. — Помня о завтрашнем дне, не плохо бы и поспать. — И он направился внутрь дома.

Хофер сказал:

— Вы, конечно, с учетом табели о рангах должны занять главную спальню, что прямо над этой комнатой, которая имеет отдельную ванную. Я устроюсь в маленькой комнате в конце коридора. Из нее видно, что происходит перед домом. Лишняя предосторожность не повредит.

Они пошли наверх. Баум так и держал в руке свой бокал с вином.

— Который час? — спросил он.

— Если вы еще будете спать, я разбужу вас в семь тридцать, — сказал ему Хофер.

— Роммель встал бы в пять, но не будем переигрывать. — Баум улыбнулся. Он закрыл дверь в свои апартаменты. Пройдя через помещение для переодевания, он оказался в самой спальне. Она была незамысловато обставлена: два шкафа, столик с зеркалом, двуспальная кровать, все, по-видимому, осталось от старых хозяев, у которых этот дом был реквизирован. Капрал раздвинул шторы на окне. Они были длинными, до самого пола, и тяжелыми, сшиты из красного бархата. За ними оказалась стеклянная дверь в стальной раме. Баум открыл ее и вышел на верхнюю террасу.

Вид отсюда был еще лучше, чем с нижней террасы. Справа вдали стала видна гавань Сент-Обина. Стояла тишина, которую нарушал только собачий лай где-то в дальних полях. Затемнение в Сент-Хелиере соблюдалось не вполне, то там, то здесь появлялись светящиеся точки. Море было спокойным, полоска пены лежала вдоль пляжей, небо светилось лунным и звездным светом. Ночь, за которую нужно благодарить Бога.

Он поднял бокал и сказал тихо:

— Ле хайм! — Повернулся, раздвинул шторы и вошел внутрь комнаты, оставив дверь открытой.

Мартиньи потребовалось двадцать минут, чтобы подняться между деревьями наверх. Подъем был трудным из-за густого подлеска, но он этого ожидал. Ему, однако, повезло, что перед ограждением сада не было изгороди из колючей проволоки, что он отметил еще при первом посещении. Он так окончательно и не утвердился в своих намерениях, когда осторожно перебрался через ограждение. Услышав голоса, он спрятался в тени пальмы и посмотрел на террасу, где освещенные лунным светом стояли Хофер и Роммель.

— Какая ночь! — сказал фельдмаршал.

— Дорогой мой Бергер, лучше скажите: какой день! — сказал ему Хофер.

— А впереди еще второй акт.

Мартиньи, стоявший в тени пальмы был поражен этим обменом загадочными фразами. Что за чушь? Когда они скрылись внутри, Мартиньи прокрался через лужайку ближе к дому и спрятался под навесом. Минуту спустя фельдмаршал появился на верхней террасе и, опершись на поручни, стал смотреть на залив. Постояв, он поднял свой бокал, тихо произнес:

— Ле хайм! — Повернулся и вошел в спальню.

«Ле хайм» означает «за жизнь», древнейший еврейский тост. Ну, это уж слишком. Мартиньи забрался на низкую стену, ухватился за поручни и перебросил тело на нижнюю террасу.

Хейни Баум снял Голубой Макс и Рыцарский крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами и положил их на столик. Он достал из-за щек резиновые вкладыши и посмотрел на себя в зеркало и, запустив руки в волосы, помассировал голову.

— Неплохо, Хейни, совсем неплохо. Интересно, что сказал бы этот великий человек, если бы узнал, что играет его еврейский парень?

Он начал расстегивать китель, а Мартиньи, который в это время уже стоял по другую сторону портьеры, накручивая глушитель на ствол Вальтера, вошел в комнату.