— А… да… печальная история… — покивал Ромодановский, нахмурившись.

— Как там? В Москве? Разбойнички все бунтуют?

— Анну убили.

— Кого, прости?

— Анну Монс.

— А… да, знаю. Точнее догадываюсь. Видел, как в ее дом ринулись разбойники.

— Видел, значит…

— Со стороны.

Постояли.

Помолчали.

— Зачем?

— Что зачем?

— Я все понимаю. Шлюха. От матери твоей его отвращала. Но отец к ней уже и не ходил почти. Теперь взбеленится. Пусть и не пользуется, но это его шлюха. А с ней так обошлись.

— Не понимаю, о чем ты, — пожал плечами Алексей.

— Да все ты понимаешь. Зачем ты ее убил?

— Я?

— А кто? Не мать же твоя. У нее на это просто ума не хватило бы.

— Во все времена наказывали только за одно преступление — за то, что ты попался. И отягчающим вину обстоятельством было признание. А ты мне, человеку неповинному, пытаешься вменить ее смерть вынуждая признаваться в том, что я не делал? Побойся Бога, Федор Юрьевич. Стыдно же.

— Стыдно, — фыркнул Ромодановский. — Как заставу под нож пустить, так не стыдно.

— Да при чем тут это? Мы с боем выходили.

— Так-то да… а те, что передрались?

— Всевышний он все видит и терпелив, но иногда вмешивается, когда даже у его терпения край переполняется. Ведаешь ли? Сказывают, будто желая кого наказать он лишает его рассудка. Вот и этих одурманил. Дал волю Лукавому, дабы тот склонил их на важном посту напиться. А потом и вовсе боем бить друг другу морды. Явно ведь не от великого ума они это затеяли…

Снова помолчали.

— Слушай, давай баш на баш. — произнес царевич. — Я расскажу, что слышал по этому делу с Анной, а ты — как выбрался. Я же видел — твой дом сторожили. И теперь эти люди пришли с тобой. Только ты первый рассказывай.

— А что рассказывать? Это бедные помещики. Должники Милославских. Их призвали в Москву для защиты города от взбунтовавшихся стрельцов. А потом обманом вовлекли в бунт. Я им обещал выплату долгов и прощение, если они меня выведут. Тут никакой хитрости нет.

— Ясно. Думаешь отец простит их?

— Не знаю, — честно ответил Федор Юрьевич. — А что там по Анне? Что ты слышал?

— Незадолго до бунта начали ходить слухи по кабакам, будто я в случае чего, попытаюсь укрыть в ее доме казну свою. Те деньги, что я собирал на полки. О том ведь многие слышали. Сплетничали, словно я туда несколько тысяч рублей монетой отвезу. Сам понимаешь — сумма большая. Вот, заметив движение у ее дверей, разбойнички и не устояли…

— И все?

— И все. Жадность людская не ведает предела. Особенно если этот человек пьян и бунтовщик.

— А у дверей ее что было?

— Зажатые патрулями мы пытались укрыться.

— У Анны? Серьезно?

— Там просто больше некуда было прятаться. Случайно так вышло. Зашли через главный вход. Вышли через кухню. Я ей говорил — дверь не открывать, а лучше с нами уходить. Но она рассудила иначе. Это тебе и Наталья подтвердит.

Федор Юрьевич усмехнулся, глядя в глаза царевичу.

Каждый раз ему казалось, будто уже привык к этому прямому и практически не мигающему взгляду. Но нет. Не привык. И всякий раз он его пробирал почти что до мурашек. Даже казался каким-то потусторонним что ли.

У князя-кесаря не было сомнений в том, что гибель Анны подстроил Алексей.