— Думаешь? — со снисходительной улыбкой спроси Федор Юрьевич. — Сейчас стрельцам выдадут все запрошенное и они отправят восвояси с миром.

— Было бы славно. Но мне кажется добром это не кончится.

— Отчего же?

— Помнишь я тебе сказывал, что стрельцов на бунт так просто не поднять? Им жизнь в принципе нравится их. И лишний раз воду мутить им не с руки.

— Ты мне много раз о том сказывал. Все уши прожужжал. Мы про это так много говорили, будто сами задумали что неладное.

— Они пришли, потому что их лишили денежного довольствия и кормления. Тебя это не смущает?

— Бывают перебои. Редкий год без них обходится. А они все люди опытные и пустого творить не станут. Ничего ведь непоправимого не произошло.

— На первый взгляд — да. Но отца моего, Государя Петра Алексеевича в России уже почитай год как нет. Отчего люди расслабились. Вон — ропщут, дескать, долгая служба у стрельцов. Что домой, к семьям не пускают их. Ой как неспроста это. Да и все прочие подготовительные дела Милославские вели не просто так. Они ведь столько старались. Думаешь, просто так откажутся?

— И какая связь между ними и этими недовольными стрельцами?

— Я, как ты мне позволил по приказам ходить, стал особо следить за Стрелецким. Опасность ведь великая. Шестнадцать лет назад они вон что учинили…

— А мне о том не сказывал?

— А о чем там сказывать? Сам приказ отпускал на содержание полков все как полагается. Во всяком случае по бумагам. А стрельцы оказались в столь тяжелом положении. Это как понимать? Неужто разворовали по пути? Или полковники? Или в бумагах муть писана обманная? Понимаешь, к чему я клоню?

— А к чему? Разворовали. Так-то не редкость. Но Милославские к этому какое дело имеют?

— А кому это выгодно? Берем воровство, вынуждающее стрельцов послать выборных. Добавляем к нему то, что папа уже год как не в державе своей. И это многим голову кружит. А потом предположим, что к стрельцам тем поиздержавшимся кто людишек послал, да смущает их умы речами. Что получится?

— Так не послал же никто.

— Так мы и не знаем о том. А вдруг? Ты, кстати, слышал новые слухи?

— Слышал, — нехотя согласился Федор Юрьевич.

— Немцы дескать сгубили царя нашего и подменыша ему поставят. А я — одержимый нечистой силой по колдовству немецкому. Чуешь чем это пахнет?

— Эти слухи редкие. Их мало кто пересказывает. Поддержки среди людей они не имеют.

— Но семена сомнения сеют. Разве нет?

— И что ты от меня хочешь? — устало вздохнув, поинтересовался князь-кесарь. — Чтобы я на основании твоих измышлений взял под арест кого из Милославских?

— Почему кого из? Всех.

— Ты ведь понимаешь, что это невозможно?

— Понимаю. Но ведь желать и делать все ж разные вещи.

— Какой им резон устраивать бунт? Софья — старая баба. Мужчин с правами на престол у них никого нет.

— Если поставить Софью царицей, то потом, после можно выдать какую из дочерей Иоанна Алексеевича за сына Августа саксонского или за самого Карла шведского. Как понимаешь — дело верное. Ежели они согласятся, то Россия попадет в личную унию. И, главное, это даст Милославским серьезную силу. Либо в лице шведской армии, либо польско-литовской.

— Эко ты завернул, — покачал головой Ромодановский. — Август на такое не пойдет. Если бы не отец твой, то не видать ему польского престола. А совсем уж неблагодарной скотиной он не является. Карл же молодой того хуже.

— Почему хуже? Там еще больше долг перед папой?

— Дурной он.