У Жюля вырвался глубокий вздох.

— Он привязал ее к стойке в туалетной кабинке. Там было зеркало. Она могла видеть себя. Он вырезал на ней свои инициалы. Она… на ней ничего не было. Глядит на меня. Карие глаза и… И только я, а где же был Бог?! Только я, и я несу ответственность за то, что здесь, а она… Они… Они бы пошли куда дальше и натворили такого… Но сейчас тот, именно тот момент. И вот по ее щеке скатывается слезинка. Они оставили ей только одну слезинку. Им несть было числа, и они надругались над ней так, что у нее осталось только это. Я не мог позволить этому случиться… и спасти ее тоже не мог. Не мог остановить их. А она сказала только… только… Пожалуйста. Я задушил ее.

— Пресвятой Боже! — прошептал школьный учитель.

— Ее светлые волосы жгли мне руки. Ее словно облили кислотой, кожа на ней горела, и ее трясло. Она боролась не за то, чтобы выжить, а за то, чтобы умереть, а я… я не мог выпустить ее оттуда и поэтому задушил, чтобы спасти от еще худшего ужаса. Там, в сортире, это был я.

Молчание воцарилось в обычной гостиной, уже готовой принять траурную церемонию. На лицах гражданских, сидевших в нашем кругу, изобразились шок и смятение. Мы сидели, словно прикованные к нашим стульям.

Пока не встала Хейли. Подойдя к стулу, на котором скорчился Рассел, изнасилованная убийца мягко спрятала в ладонях лицо убийцы изнасилованной девушки.

— Ты сделал лучшее, что мог, — сказала она Расселу. — Лучшее, на что она могла надеяться. Ты поступил неверно, но причина была правильной.

— Что проку.

— Но это правда.

— Ты бежал. Вот что теперь главное. Ты вырвался на свободу, — сказал Зейн.

— Нет, — прошептал Рассел, — мне уже не вырваться.

— Да, — сказал я. — Ты прав. Не всем это удается.

Зейн указал на вставшую за окном ночь.

— Но теперь все это там. А ты здесь.

— О! — жалобно всхлипнул Жюль Фридман, школьный учитель, отец нашего психиатра.

Слезы текли по его векам.

— О! — воскликнул он, и его глаза, вдруг ставшие необъятными, как океан, поглотили нас. — Теперь я знаю, кто вы!

26

— Ух ты! Вы только посмотрите, сколько времени! — воскликнул я, обратившись к ошеломленным слушателям.

Я выпустил запястье доктора Йэрроу — стало понятно, что она вполне разобралась в ситуации и будет сохранять спокойствие, — и поднялся на ноги, слегка покачиваясь, как священник в пасхальное утро.

Все не сводили глаз с меня, но никто не внял моим словам о том, что уже поздно.

Кроме Эрика, который посмотрел на часы, потом за окно и увидел, что еще темно.

Жюль не отрывал от нас глаз. Слезы струились по его щекам, но губы уже улыбались.

— Вижу, пора всем откланяться! — подсказал я.

— Я остаюсь! — безапелляционно заявила сидевшая рядом со мной доктор Йэрроу.

— Верняк, — кивнул Зейн. — Мы тоже. Так уж выходит. Конечно, если все разойдутся, кто знает, с кем они потом встретятся. Или захотят перемолвиться словечком. Разве только, — продолжил он и, словно подавая мне знак, положил руку на прикрытую рубашкой повязку на животе, — мы организуем здесь еще что-нибудь… вроде собрания.

Если бы мы наставили на всех, находившихся в гостиной, пушки, заткнули бы им рты, чтобы они не могли позвать копов, они бы стали невольными соучастниками одного и того же несчастного случая, или людьми, которые слишком много знают.