|
- Вероятнее всего, что так и есть. Вас не надуешь. - Я главное потому, что так глупо. - А вы получали здесь еще какие-нибудь пашквили? - Получал раза два, анонимные. - Ну уж, разумеется, не подпишут. Разным слогом? Разных рук? - Разным слогом и разных рук. - И шутовские были, как это? - Да, шутовские, и знаете... очень гадкие. - Ну коли уж были, так наверно и теперь то же самое. - А главное потому, что так глупо. Потому что те люди образованные и наверно так глупо не напишут. - Ну да, ну да. - А что, если это и в самом деле кто-нибудь хочет действительно донести? - Невероятно, - сухо отрезал Петр Степанович. - Что значит телеграмма из третьего отделения и пенсион? Пашквиль очевидный. - Да, да, - устыдился Лембке. - Знаете что, оставьте-ка это у меня. Я вам наверно разыщу. Раньше чем тех разыщу. - Возьмите, - согласился фон-Лембке, с некоторым впрочем колебанием. - Вы кому-нибудь показывали? - Нет, как можно, никому. - То-есть Юлии Михайловне? - Ах, боже сохрани, и ради бога не показывайте ей сами! - вскричал Лембке в испуге. - Она будет так потрясена... и рассердится на меня ужасно. - Да, вам же первому и достанется, скажет, что сами заслужили, коли вам так пишут. Знаем мы женскую логику. Ну, прощайте. Я вам, может, даже дня через три этого сочинителя представлю. Главное уговор! IV. Петр Степанович был человек может быть и неглупый, но Федька Каторжный верно выразился о нем, что он "человека сам сочинит, да с ним и живет". Ушел он от фон-Лембке вполне уверенный, что по крайней мере на шесть дней того успокоил, а срок этот был ему до крайности нужен. Но идея была ложная, и всЈ основано было только на том, что он сочинил себе Андрея Антоновича, с самого начала, и раз навсегда, совершеннейшим простачком. Как и каждый страдальчески-мнительный человек, Андрей Антонович всякий раз бывал чрезвычайно и радостно доверчив в первую минуту выхода из неизвестности. Новый оборот вещей представился ему сначала в довольно приятном виде, несмотря на некоторые вновь наступавшие хлопотливые сложности. По крайней мере старые сомнения падали в прах. К тому же он так устал за последние дни, чувствовал себя таким измученным и беспомощным, что душа его поневоле жаждала покоя. Но увы, он уже опять был неспокоен. Долгое житье в Петербурге оставило в душе его следы неизгладимые. Официальная и даже секретная история "нового поколения" ему была довольно известна, - человек был любопытный и прокламации собирал, - но никогда не понимал он в ней самого первого слова. Теперь же был как в лесу: он всеми инстинктами своими предчувствовал, что в словах Петра Степановича заключалось нечто совершенно несообразное, вне всяких форм и условий, - "хотя ведь чорт знает, что может случиться в этом "новом поколении" и чорт знает, как это у них там совершается!" раздумывал он, теряясь в соображениях. |
