Репетиции были исполнены для него неги и каждый раз новых эротических откровений. Он, исподтишка наблюдавший за Любочкой, подмечал все новые черточки и подробности ее тела — коленка у нее напоминала барельеф, изображавший обиженное личико младенца; на виске, где всегда покоилась выбившаяся из пучка прядка, пульсировала тонкая голубая жилка, а под мышками у нее к концу особенно тяжелых репетиций расплывались темные полукружья.

Счастливая звезда, зажегшаяся над ним с того самого момента, как он вступил в труппу, неустанно следила за тем, чтобы во всех спектаклях они с Любочкой были парой. Если он играл Отелло, она была Дездемоной, а в «Леди Макбет Мценского уезда» они сыграли Екатерину и Сергея. Он думал, что Любочка, признанная в школе звезда сцены, будет смеяться над его актерскими потугами, но она относилась к его усилиям абсолютно серьезно и в случае, если у него что-то не получалось, всегда старалась ему помочь, подыграть.

— Давай попробуем еще раз, — спокойно говорила она, если, по ее мнению, сцена выходила недостаточно хороша — и снова и снова протягивала ему свою руку. Пусть не как Любочка, а как Дездемона, но и этого было для него достаточно.

— Ну вот, — констатировала она, наконец, — кажется, у нас получилось.

И он млел под ясным взглядом ее выпуклых ярко-голубых глаз.

Во время занятий кружка Любочка не была ни чванливой ни заносчивой и всегда приходила к нему на помощь, если он был не в ударе. Стеснительность на сцене была ей чужда, и если Любочке требовалось по роли прижаться к партнеру, обнять его, она делала это с чувством и искренне. Казалось, на сцене она была влюблена в него не меньше, чем он в нее в жизни — так нежны и настойчивы были ее руки, обнимавшие его; так ярко и призывно горели ее глаза во время ее любовных монологов. Она могла репетировать подолгу и никогда не останавливалась, пока результат ее полностью не устраивал. Она явно серьезно относилась к своей мечте попасть на театральную сцену. Он старался соответствовать уровню ее сценического мастерства и читал свои роли с неподдельным пылом. Преподавательница кружка Лидия Петровна, наблюдая за ними через стекла очков в модной квадратной оправе, приговаривала:

— Очень, очень неплохо. Я, пожалуй, советовала бы вам обоим поступать в театральный.

Правда, после того как занятия в кружке заканчивались, Любочка снова становилась чужой, богатой и неприступной девочкой, и, едва попрощавшись с ним, уходила в компании подружек, весело смеясь уже о чем-то другом, к нему и к их игре отношения не имеющем. Амуры между ними происходили только на сцене. На репетициях они были нежными любовниками, сжигающими друг друга в огне страсти, а вне занятий — едва знакомыми людьми. Во время школьных переменок они лишь изредка перекидывались парой слов и никогда не садились рядом в столовой. Но электрическое напряжение между ними, подогреваемое репетициями, росло день ото дня, и по некоторым признакам он начал понимать, что Любочка тоже к нему неравнодушна. Порой он ловил на себе во время уроков ее задумчивый взгляд, а однажды в столовой она даже улыбнулась ему — и заговорщически, хитро подмигнула. Еще не веря до конца собственному счастью, он постепенно осознавал, что, кажется, добился взаимности. Все чаще он обращал внимание на то, что во время репетиций Любочка позволяет ему задерживать свою ладонь в его руке чуть дольше необходимого по сценарию и иногда тихонько отвечает на пожатие его пальцев — тоже не предусмотренное ролью — тихим, едва ощутимым шевелением своих пальчиков.

Однажды, набравшись смелости, он подошел к ней после занятий и вполне непринужденным голосом (долго репетировал эту фразу накануне) поинтересовался — не может ли он проводить ее до дома, поскольку ему хотелось бы обсудить с ней сценарий предстоящего спектакля. Любочка не возражала, торопливо собрала свою сумку, не поднимая на него глаз, и они направились за ворота школы.