Рожденный и воспитанный у индейцев, Красный Ветер не знал седла и узды. Ничего удивительного, что он повел себя как дикий конь, вставал на дыбы и изо всех сил старался скинуть всадника. Солдаты развлекались этим незапланированным родео. Красный Ветер заржал от боли, когда Гопкинс ткнул ему шпорами в бока, и видно было, что его переполняет ярость от этого нового унижения. Но Гопкинс его не щадил. Вскоре все бока у Красного Ветра были в крови, и он, дрожа, опустил гордую голову.

Солдаты криками приветствовали Гопкинса, поздравляя его с победой, а он улыбался им и все еще улыбался, когда Красный Ветер неожиданно встал на дыбы и сбросил его.

– Ох, черт!

Однако Гопкинс успел высвободить ноги из стремян и откатиться в сторону прежде, чем Красный Ветер рухнул на землю всей своей тяжестью.

Человек и конь одновременно вскочили на ноги. Прижав уши и оскалив зубы, Красный Ветер бросился на Гопкинса, и любой бы на его месте испугался, но Гопкинс стоял, будто врос в землю. Он вытащил револьвер и выстрелил разъяренному животному прямо в лоб. Красный Ветер упал, дернулся один раз и затих.

– Проклятый индеец! – пробормотал Гопкинс и отвернулся.

Тень бесстрастно глядел на окровавленный труп своего коня. А ведь они всегда были вместе. Где Тень, там неподалеку Красный Ветер. Я вспомнила, как Тень рассказывал мне, сколько сил и времени надо потратить, чтобы воспитать настоящего боевого коня, и словно вновь видела гордость и любовь в его глазах, как тогда, когда он рассказывал мне о своем чудесном спасении благодаря Красному Ветру. Это случилось в бою, и он был ранен, поэтому не мог ничего приказать коню.

На лице у Тени ничего нельзя было прочитать, но я то знала, что творится у него в душе, и, будь у него развязаны руки, не жить капралу Гопкинсу, с которого он не сводил глаз. Даже у меня мороз пробежал по коже, когда я заметила, как Тень сверкнул глазами, стоило капралу Гопкинсу повернуться к нему спиной, чтобы оседлать другого коня.

Наступило Рождество. Солдаты пели гимны, а я тихо плакала, представляя, как Мария рожала своего сына на соломе и как мой собственный сын мерзнет сейчас в холодной могиле. Я готова была отдать все, лишь бы один раз подержать на руках ребенка, которого ни разу не видела. Иногда я даже сомневалась, что вообще рожала. Почему бы мне не придумать это… Может быть, мне приснилось… И сейчас я тоже сплю и мне снится… Нет, это был не сон, потому что груди у меня болели от прибывавшего молока и вся куртка была залита им.

Часто бывало, что Джошуа говорил со мной, а я его не слышала. Мой ребенок умер, а мужчину, которого я любила больше жизни, ожидает виселица. Мой мир разлетелся вдребезги, а Джошуа мог говорить лишь о своих планах на будущее для себя или для нас обоих. Я не понимала, почему он такой бесчувственный. Неужели он в самом деле не понимал, что я не в силах думать о нашем с ним будущем, когда Тень еще полон жизни…

Тень. У меня постоянно болело за него сердце. Руки у него все время были туго связаны за спиной, и Гопкинс развязывал их только два раза в день, чтобы он мог отправить естественные надобности. Все остальное время он был связан и под строжайшим надзором. Я не сомневалась, что руки у него болят, но по его лицу ничего не было заметно. Голову он всегда держал высоко, когда ехал между Гопкинсом и Коротышкой Барнсом, у которого было на редкость отталкивающее лицо.

Чтобы быть совершенно уверенным в невозможности для Тени сделать даже попытку сбежать, Гопкинс надевал ему на шею петлю из веревки, другой конец которой привязывал к своему седлу. Капрал не упускал случая посмеяться над Тенью.

– Как тебе веревочка, краснокожий? – спрашивал он, время от времени дергая за нее. – Тебя высоко повесят, когда мы доберемся до форта.