— Пожалуйста. Скажите ей… или нет, я лучше смогу сочинить какую-нибудь небылицу. Знаете, я ведь изрядная врушка. — Она вздохнула. — Теперь вы будете думать обо мне очень плохо, а мне этого не хочется. Мне бы так хотелось, чтобы вы иногда приезжали ко мне. Я всегда здесь.

— Вот это и плохо. Ведь у вас есть друзья — разве вы с ними не видитесь?

— А, они давно поставили на мне крест. Вообще-то они у нас появляются раза два в год, приезжают на обед. Они любят Филиппа. — Большие глаза широко раскрылись, сверкнув. — Я вам очень благодарна, но, наверное, вам сейчас лучше уехать, до того как вернется Филипп. Пожалуйста, приезжайте ко мне поскорее — хоть завтра, к чаю? И привезите вашего большого неуклюжего кузена; я продемонстрирую ему, что я не алкоголичка. — Она поднялась быстрым и грациозным движением, от которого, однако, покачнулась и закрыла глаза. — Да, в постель. До свидания, Кэтрин, и спасибо вам. По-моему, вы самый приятный человек из всех моих знакомых.

Кэтрин что-то сказала в ответ и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Она замерла и прислушалась. Услышала безошибочно узнаваемые шаги по лестнице, застланной ковром. Почувствовала, что на висках проступает пот, и огляделась вокруг торопливо и без определенной мысли. Кругом были двери, все закрытые, только одна настежь. Она перешла коридор и вошла в темноту, прижав руку к стучащему сердцу; придвинулась ближе к двери и ждала.

Открылась и закрылась дверь, зажурчала вода, стало тихо — наверное, вытирает руки полотенцем. Снова щелкнула дверь, открываясь. Опять шаги по лестнице, приглушенные ковром. И вдруг, похолодев, она внезапно вспомнила, что ее машина так и стоит у ворот. Он должен знать, что она здесь. Но все равно, будет лучше, если он пойдет к сестре и выслушает ее рассказ, а пока он будет у нее в комнате, она сбежит по лестнице и уедет. Он подумает, что они просто случайно разминулись.

Да, он пошел к Иветте в спальню. Кэтрин прокралась в коридор и бесшумно побежала к лестнице. Два марша, она вспомнила, широкая площадка с турецким ковром между ними. Где-то сзади открылась дверь, она, не подумав, помчалась быстрее, не рассчитав, что уже начинается лестница. Она упала в пустоту, стукнулась о края ступеней и осталась лежать на площадке лестницы.

— Боже! Оступилась! — Филипп был уже рядом с ней; он стоял на одном колене и подсовывал руку под нее, стараясь повернуть ее к себе, чтобы увидеть ее лицо. — Ушиблись? Где больно?

— Нет. — Она сглотнула, поняв, что смотрит ему прямо во встревоженные темные глаза. — Нет, я цела. Ради Бога, извините.

Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как он сердится, и в этой слепоте ожили все другие чувства. Это ощущение мужчины рядом с собой, его рук, его теплого дыхания у себя на лбу, пружинистой силы пальцев, профессионально прощупывающих ее плечо и руку.

Все еще сидя на ковре, она наклонилась вперед, отстранила его руку и провела дрожащей ладонью по лицу.

— Вы и так весь день возитесь с травмами, — хрипловато сказала Кэтрин. — Мне так стыдно!

Он взял ее под локти, приподнял и поставил на ноги, слегка придерживая. Ледяным голосом, но со странным выражением он сказал:

— Ничего лучше не придумали чем убегать, а? Давайте-ка сойдем по лестнице не торопясь, спокойно.

Они ступили в холл, и Кэтрин, к своему неудовольствию, заметила, что волосы у нее совсем растрепались.

Все еще не поднимая головы, она нащупала шпильки и заново закрутила волосы в узел на затылке. Она уронила руки и скользнула взглядом по его лицу, прежде чем отвести глаза. Он выглядел встревоженным; лицо казалось более темным, чем обычно.